На DVD во Франции вышла восстановленная версия фильма "Раковина и священник" (La Coquille et le Clergyman) Жермены Дюлак. Подробнее об этом издании можно прочитать по этой ссылке. Мы публикуем отрывок из текста самого Арто о природе кинематографа и этом фильме.

Антонен Арто в фильме "Страсти Жанны д'Арк"

Повсюду можно услышать, что кинематограф – еще дитя; что мы присутствуем лишь при первых его всхлипываниях. Я отвергаю такой подход. Кинематограф появился в момент, когда мысль человеческая продвинулась достаточно далеко вперед. Это лишь обогатило кино. Не без издержек: технически кино как средство выражения несовершенно. Можно вообразить некоторое количество необходимых улучшений – стабилизированное изображение и быстрая камера, например. Придет день, и возможно, кино станет объемным, даже цветным. Но это лишь вспомогательные средства, аксессуары, не способные добавить ничего существенного в субстрат, известный как кинематограф. Его язык равен языку музыки, живописи или поэзии. Я всегда различал в кино то чистое, тайное движение и почти материальное изображение. В кинематографе, как нигде более, есть место невиданному, загадочному. Очевидно, что любой образ, каким бы выхолощенным, банальным он ни был, меняется, будучи перенесенным на экран. Самая маленькая, незначащая деталь наполняется жизнью и смыслом, присущим ей вообще. И это вне значения самих образов, вне заложенной в них мысли, вне символов. Обособляя их, кинематограф дает им новую жизнь; образы эти становятся более независимыми, они отрываются от привычных своих значений. Листья, бутылка, рука и т.д. почти что оживают, манят дотронуться до них. Случаются искривления, иногда аппарат по-своему обходится с тем, что ему положено записывать. Когда камера включена, та или иная мелочь может вдруг вспыхнуть особенным огнем, воспротивиться искомому настроению. Смена образов пьянит, хмель проникает прямо внутрь головы. Смущенный дух ищет выход. Виртуальная сила этих образов происходит из глубины духа, из ранее не использовавшихся возможностей. Кинематограф поднимается изнутри оккультной жизни, делает ее видимой, осязаемой нами. Но необходимо, однако же, уметь подступиться к ней, к этой жизни. Через ощущения докоснуться тайн, скрытых в глубине сознания. Прямое кино, кино очевидного – немного абстрактно, но тем не менее – вводит в то переходное состояние, которое позволяет осязать сокрытое. Заставлять же его быть повествовательным, описывать внешнее движение – означает отказаться от того главного, что в нем есть, пойти против самого в нем глубинного. Вот почему кинематограф представляется мне выразителем мысли, сознания; и отнюдь не только через игру образов, их смену – но через нечто более транзитивное. Он выражается напрямую, без замещений и противопоставлений. Кино возникает в вихре человеческой мысли – там, где сношенный язык теряет свою власть символа, а дух утомлен перед ним предстающим. Ясная мысль более не способна удовлетворить нас. Она утверждает мир затасканный донельзя. Ясно то, что мгновенно доступно, но мгновенно доступное – лишь оболочка, кора. Познанная жизнь, жизнь, растерявшая вся символические значения свои, ныне кажется много большей. Наша эпоха прекрасна для чародеев и святых, прекрасней иных эпох она. Что раньше было неосязаемо - облекается в плоть, мчится на свет. Кинематограф сближает нас с этой субстанцией. Если кинематограф не дает жизнь снам, не отрывает от забытья то, что могло бы принадлежать жизни, тогда кинематографа нет. Ничто не отличает его от театра. Но кино – наречие прямое и быстрое – не нуждается в тяжелой поступи логики, оно живет и процветает без нее. Кинематограф близок фантастическому, тому неведомому, что проникает в нашу жизнь. Иначе ему не выжить. Иначе кинематограф постигнет та же судьба, что живопись или поэзию. Очевидно, что у каждой формы выражения – своя эпоха. Уже давно хорошая живопись выражает лишь абстракцию. И это далеко не вопрос выбора лишь. Не будет кинематографа жизни и кинематографа мысли. Жизнь – то, что мы называем жизнью, - скоро будет неотделима от духа. Глубинное прорастет на поверхность. Кинематограф, как никакое другое искусство, способен выразить идущее из глубины: отупляющий порядок и мещанская ясность ему враждебны.

Кадр из фильма "Раковина и священник"

«Раковина и священник» (La Coquille et le Clergyman) также пытается отыскать тончайшее, невидимую жизнь – я хотел дать ей форму, вид, сделать ее более настоящей, чем ту, уже знакомую. Понять этот фильм можно, заглянув в себя. Глубоко. Подвергнуть себя пластичному, отстраненному, внимательному анализу, найти то, что прежде было уделом «Просветленных».

Перевод: Кирилл Адибеков

Dérives