20 сентября знаменитому итальянскому режиссеру Витторио Тавиани исполнилось 80 лет. По просьбе KINOTE Карина Караева вспомнила один из ключевых фильмов братьев Тавиани "Отец-хозяин" (Padre padrone).

Кадр из фильма "Отец-хозяин"

Похищение

Кинематографическая пленка передает эмоциональное состояние в границах возможности восприятия ее послания. Антропологическая проблематика в пространстве фильма выражается в использовании архаического сюжета, который подвижен, неустойчив и археологичен, так как открывает возможность нелинейного зрения. Одновременно, калейдоскоп образного поглощения возможен исключительно в условиях кинематографического отстранения, в пространстве которого автор крадет художественный текст. Братья Тавиани в работе «Отец-хозяин» похищают драматургию отношений между отцом и сыном и воспроизводят коллаж, составленный из движения, переживания, искупления, вины, оправдания, раскаяния, насилия и освобождения. Эпизод похищения можно описать следующим образом: отец приходит в класс, унижает сына, забирает его, возвращается к смеющимся одноклассникам сына, угрожает им, возвращается к сыну и ведет его домой. Таким образом, задана траектория – знакомство (отец в классе, сын перед отцом), общение (отец обращается к сыну, учительнице и ученикам), оскорбление (отец подавляет сына, отец предупреждает учеников), оплакивание (дети просят Бога уготовить им лучшую судьбу, чем у сына). Весь спектр действий отца является его преимуществом перед сыном – он властен, суров и груб. Позже, буквально в следующем эпизоде, сын компенсирует отцовское могущество – он отказывается работать; он одалживает у отца гнев. Так, отец более органичен в собственных сознательных проявлениях, сын интуитивно и крайне импульсивно (в отличие от отца, каждый поступок которого является частью запланированного поведения) выражает личное недовольство, являющееся следствием несовершенства и желания быть похожим. Желание сходства оправдывает как поведение сына, так и мотивацию гнева отца (Ср.: «Любое последовательное и связное представление о собственном Я обязательно предполагает четкое представление о воображаемой функции собственного Я как единстве отчужденного от себя субъекта» (Ж. Лакан «Символическое, воображаемое и реальное» в кн. «Имена-отца», стр. 28) - прим. автора). Отказ от подобной реакции сына означал бы абсолютное отрицание и разделение функции отца. Здесь заложено преимущество сознания отца, бессознательная оккупация поведения сына. Отец-патриарх выражает свою волю посредством порабощения ума сына-слуги – он приходит в класс с веткой дерева – символом и кнута и скипетра. Однако эту ветку передает ему сын – в начале фильма он представляется как рассказчик – соответственно он потенциально уже хозяин истории отца. По крайней мере, он обладает этой историей как действительным текстом. Хотя он не анализирует, а использует его как возможность текста – то есть сама история для автора важна настолько же, насколько текст может быть несовершенен – в финале рассказчик-сын говорит о том, что полностью не является создателем истории, так как она принадлежит и другим, то есть она могла произойти с другими. Так, похищение сознания (субъекта) завершается похищением текста-воспоминания (объекта). Не следует забывать, что и сознание и текст взаимодействуют в пространстве фильма, то есть еще одной условной системы, которая находится вне объективной интерпретации – сын отмечает несоответствие перевода его текста, а также нарушает последовательное восприятие повествования.

Кадр из фильма "Отец-хозяин"

Воспитание

Восприятие связано с переживанием; то есть в ситуации перенесения текста на собственное сознание происходит действительное переживание. Переживание, предложенное братьями Тавиани рассчитано на «испорченное» перцептивное впечатление. Сын не может понять отца в силу ряда причин, в том числе из-за возрастного несоответствия, которое предполагает не только физический диссонанс, но также эмоциональное совершенство старшего. Сын воспринимает поведение отца сквозь призму негативного по определению. Даже если отец не предпринимает никаких действий, которые могут отрицательно сказаться на сыне, последний всегда рассматривает возможность конфликта. Когда сын возвращается на Сардинию после долгого отсутствия, отец случайно встречает его на улице, они подходят вплотную друг к другу и отец заносит над собственной головой руку – сын ожидает удар, а отец лишь снимает кепку. Ожидание наказания оказывается большим переживанием, чем обвинение. Отец рассматривает наказание как воспитание сына, сын как воспитание себя. В начале фильма отец, ворвавшись в класс смеющихся детей угрожает, что и их когда-нибудь заберут и это непременно случится. В финале-аллюзии на принадлежащий Рембрандту парафраз возвращения блудного сына, свет, падающий в картине на фигуру последнего, в фильме отвержен отцом, который снова, будто зацикливая повествование, поднимает кулак над головой «раскаявшегося». Так, наказание присутствует всегда не как мера унижения, а как своеобразное соблюдение ритуала – совершая некий поступок, необходимо помнить о возможности наказания, которое происходит вследствие постоянного слежения, наблюдения и анализа действия персонажа (Возникает следующая антиномия, пережитая Кафкой в «Письме отцу»: «Ты добрый и мягкий человек (последующее этому не противоречит, я ведь говорю лишь о форме, в какой Ты воздействовал на ребенка), но не каждый ребенок способен терпеливо и безбоязненно доискиваться скрытой доброты. Ты воспитываешь ребенка только в соответствии со своим собственным характером – силой, криком, вспыльчивостью, а в данном случае все это представлялось Тебе еще и потому как нельзя более подходящим, что ты стремился воспитать во мне сильного и смелого юношу» (Франц Кафка «Письмо отцу» в кн. Процесс. Замок: [романы]. Новеллы и притчи. Афоризмы. Письмо отцу. Завещание, стр. 808) - прим. автора). Это всевидящее око наблюдает и за сыном и за отцом, которому не хватает справедливости, иначе, может быть, его отношение к миру, в котором растворился его собственный сын, не было столько суровым и жестоким. Месть несовершенному миру выражена в желании сделать его лучше или насмеяться над ним, унизить. Однако унижение предполагает воспитание, обучение, то есть передачу собственного знания сыну, который должен стать двойником, так в нем заканчивается отец. Кстати, в фильме нет даже намека на возможность продолжения отца в стадии после сына – последний не общается с женщинами и уничтожает любую возможность передать собственное знание своему ребенку – его функция перевести воспитание в текст, то есть публично произнести исповедь-покаяние.

Кадр из фильма "Отец-хозяин"

Откровение

Написанный текст уже есть текст произнесенный как автором, так и читателем. Точно также как фильм уже является разыгранной реальностью. Степень разыгранного действия отца более очевидна, чем поведение сына, так как он реагирует, то есть в некотором смысле является зрителем, в то время как отец – действующий персонаж Текста. Так, отец является проводником идеи автора, а сын идеи отца. Не существует текста вне автора, однако в случае отношений отец-сын нарушена закономерность общения. Точнее последовательность высказывания – сын рассказывает об отце, но отец не подчиняется рассказчику, а представляет собой функцию самостоятельного текста. На нем лежит обязанность исполнять правила, предписанные так или иначе законом, он заложник судьбы, земли, обязанностей и, наконец, сущности Отца. Его идея, заключенная в высшей воле и абсолютном знании, соприкасается с реальностью и ведет себя агрессивно. Подобное поведение можно мотивировать по крайней мере двумя причинами – либо идея несовершенна, либо реальность не обладает достаточной объективной структурой для идеальной характеристики. Однако если предположить, что идея связана с действительностью, так как последняя представляет собой физическое продолжение эмпирической первой, то их взаимная несостоятельность является не только материалом сущности Отца, но также сущностью реальности. Безусловно, подобное утверждение будет крайне субъективным в действительности, однако в границах, точнее пространстве условности оно, может быть, является развитием воображаемого мира. Таким образом, отношения между отцом и сыном переходят границу условности диалога и физического контакта и оказываются в области, которая не предполагает объективных запретов, а, наоборот, является субъективностью субъективной реальности.

Текст: Карина Караева
Автор - руководитель отдела видео-кино программ Государственного центра современного искусства