Лондонская галерея Tate Modern приготовила масштабную ретроспективу фильмов португальского режиссера Педро Кошты. Интерес к его творчеству возрастает по всему миру, потому мы продолжаем рассказывать о его картинах (см. текст о "Доме лавы"). В этот раз мы публикуем перевод эссе "Письмо Вентуры", написанного одним из ведущих современных французских философов Жаком Рансьером. "Молодость на марше" (Juventude Em Marcha) была поставлена журналом Cahiers du cinema на второе место в десятке лучших фильмов прошлого года.

Кадр из фильма "Молодость на марше"

Перемена масштаба: так можно резюмировать новизну фильма “Молодость на Марше” - третьей и лучшей части трилогии Педро Кошты, посвященной обитателям ныне уничтоженных трущоб в районе Фонтаньяс. В начале мы видим отблеск высоких серо-стальных стен. Видим, как из окна вылетают и разбиваются вещи. В следующем кадре перед нами женщина, напоминающая античную фурию, с ножом в руке, который, помимо прочего, служит чем-то вроде фонаря в темноте. Она говорит так, как будто читает монолог, рассказывая, как девчонкой в Кабо-Верде она бросалась в воду, не страшась акул, и не отвечая парням, благоразумно оставшимся на берегу и говорившим ей оттуда о любви. Эти две сцены позднее получат объяснение: женщина, Клотильда, выставила за дверь своего мужа, бывшего каменщика Вентуру, и выбросила его мебель из окна.

Кадр из фильма "Молодость на марше"

Но суть не в этом. Она в пространстве, которое создает эта увертюра, в тональности, которую она придает этой истории. Очевидно, что мы очень далеки от пространства и персонажей фильма «В комнате Ванды» (No Quarto da Vanda). Там камера кралась в лабиринте улиц, жалась по углам тесных комнат и располагалась на одном уровне с угнетенными персонажами, спорившими о жизни между двумя дозами. Здесь пространство открылось, камера направлена к крышам домов, напоминающих стены античной или средневековой крепости, из которых возникает эта женщина с повадками дикарки, благородной речью и театральной манерой говорить, вызывающая в памяти Клитемнестру или Медею. "Кости" (Ossos) и "Комната Ванды" представляли нам молодых маргиналов, живших сегодняшнем днем, не задумываясь о будущем. “Молодость на Марше” вращается вокруг двух мифологических фигур, пришедших издалека и из глубины веков. Сначала это Клотильда, которую мы больше не увидим, но которая останется в речах изгнанного ею мужа, который будет просить квартиру для своей многочисленной семьи, а позднее рассказывать "дочери" Бет, как он сумел приручить дикарку во время праздника в честь Дня Независимости, когда она пела (фальшиво) гимн свободе. Затем - сам Вентура, похожий на низвергнутого властителя, изгнанного из своего африканского королевства, потерявшего способность к труду из-за травмы и способность включиться в социальную жизнь из-за надлома в душе, своего рода возвышенный бродяга, нечто среднее между Эдипом и королем Лиром, а также героями Форда – Томом Джоадом и Этаном Эдвардсом.

Кадр из фильма "Молодость на марше"

Так на территорию хроники происшествий вторглась трагедия. Фильм "В комнате Ванды", от плана к плану, боролся за то, чтобы высвободить поэтический потенциал этой убогой обстановки и заставить заговорить атрофированные жизни, дабы, не впадая в эстетизацию нищеты, соединить творческие возможности пространства и способность самых обездоленных классов взять судьбу в свои руки. В фильме есть показательная сцена: один из троих обитателей сквота из эстетических соображений упрямо отскребает ножом пятна на столе, которому суждено вскоре попасть под гусеницы бульдозеров. Фигура Вентуры с самого начала разрешает эту задачу. Нет никакой необходимости в том, чтобы камера как-то приподнимала эту фигуру над ее нищетой. Между камерой и Вандой, матерью семейства, проходящей курс лечения от наркомании, или Нурро, ставшим добропорядочным служащим, встает Вентура, герой с трагической судьбой, которого ничто не может примирить с белыми стенами новых квартир или с кадрами из телесериалов. Это не безработный инвалид, призванный пройти непростой путь интеграции, а государь в изгнании, отказывающийся от любой "социальной" реабилитации. Это хорошо видно в двух эпизодах фильма, в которых Вентура совершает вылазку в чуждое ему пространство и сталкивается с соплеменниками, согласившимися поучаствовать в игре в интеграцию. Прежде всего, сцена посещения новой квартиры, где муниципальный служащий перечисляет преимущества, такие например, как спортивные и культурные сооружения, которыми смогут воспользоваться в данном районе "жена" и "дети" Вентуры. Он же, чей темный силуэт маячит на первом плане, медленно и торжественно показывает руку в сторону потолка и говорит: "Там полно пауков". Один единственный жест переворачивает отношения между чиновником и его подопечным. Бывший каменщик объединил в своем отношении два искусства, которые традиционно разделялись: искусство средств, механическое искусство строителей домов, и искусство целей, искусство тех, кто знает, как эти дома обживать. Белым неуютным стенам, заполняемым нескончаемым шумом телевизора Ванды, противопоставляются серые стены лачуги, в которой Бет (та, что еще не переселилась) и Вентура, положив голову ей на колени, заняты толкованием фантастических рисунков, начертанных на стенах плесенью и случайностями быта их обитателей: умение бедняков обживаться оказывается в данном случае сродни искусству чтения случайно возникших фигур, которое прославлял сам Леонардо да Винчи.

Кадр из фильма "Молодость на марше"

Эта связь между высоким искусством и умением жить, свойственным беднякам, и составляет сюжет фильма, что превосходно иллюстрирует еще одна сцена, посещение музея, если мы вообще можем говорить в данном случае о посещении: фильм безо всяких переходов переносит нас в зал фонда Гулбенкяна. Вентура уже там, стоит, прислонившись к стене между "Портретом Элен Фурмент" Рубенса и "Портретом мужчины" Ван Дейка. Служащий музея, с таким же темным цветом кожи, как и у чиновника из мэрии, молча делает Вентуре знак выйти, а затем берет платок и вытирает след, оставленный чужаком на полу, так же, как чиновник ранее вытирал след от его головы на белой стене новой квартиры. Позднее служащий снова подойдет к Вентуре, задумчиво сидящему на канапе времен Регентства, и так же, не говоря ни слова, попросит его выйти через служебный вход. Служащий доволен своей работой: ничего общего с многоязычной и вороватой публикой супермаркетов. Здесь, как он строго объясняет Вентуре, всегда тихо, за исключением случаев, когда заходят такие как мы, но это бывает редко. Вентура его не слушает. Сидя наверху, на фоне сада, не глядя в сторону собеседника, Вентура говорит о своих родных местах, о том, что здесь было болото, о том, сколько было лягушек на участке, который он обустроил, замостил и где он посадил газон, а потом царственным жестом показывает место, где он когда-то упал со строительных лесов. Вопрос не в том, чтобы противопоставить пот и муки тех, кто строил музей, эстетическому наслаждению богачей. А в том, чтобы столкнуть одну историю с другой, одно пространство – с другим, одно слово – с другим словом.

Кадр из фильма "Молодость на марше"

На самом деле, именно отношение к речи радикально отличает этот фильм Кошты от двух предыдущих. История, представленная в "Костях", была отмечена своего рода немотой Тины, молодой матери, не поспевавшей за жизнью, которую она сама породила. У фильма "В комнате Ванды", снятом в документальном ключе, была интонация разговора в четырех стенах. “Молодость на марше” прокладывает долгие паузы между двумя совершенно разными режимами речи. С одной стороны, разговор, продолжающийся в новой комнате Ванды, матери большого и "обуржуазившегося" семейства, у которой теперь есть огромная двуспальная кровать из супермаркета и которая постоянно отвлекается на шум телевизора, чей экран мы не видим. Здесь Ванда уже знакомым нам тоном рассказывает о непростом возвращении к нормальной жизни. Однако Вентура в разговоре не участвует. Чаще всего он молчит, мы видим либо его массивный темнеющий силуэт, либо пронзительный взгляд, который, возможно, судит то, что видит, а, возможно, просто погружен в себя, но в любом случае противится всякой интерпретации. Слово, возникающее их этого молчания, подпитываемое им, колеблется между лапидарной формулой, напоминающей эпитафию или полустишие трагедии, и лирическим монологом. Именно в этой манере он вспоминает, обращаясь к стоящему спиной собеседнику, свой отъезд с Кабо-Верде на большом самолете 19 августа 1972-го года, который вызывает воспоминания о еще одном отъезде - отъезде поэта с двумя друзьями на маленькой машине 31 августа 1914 (речь идет о Гийоме Аполлинере).

Кадр из фильма "Молодость на марше"

Слушая эту хорошо заученную речь, которая, кажется, не слетает с губ, а исходит из самой глубины его существа и личной истории, трудно не вспомнить о творчестве Даниэль Юйе и Жана-Мари Штрауба, о которых Педро Кошта снял фильм. Они превращали в партитуру оратории рассказы Витторини, чтобы затем вложить их в уста горделивых людей из народа, которые, ни к кому не обращались, декламировали эти тексты, удостоверяя равную способность бедняков к ремеслу, высокому слогу и созданию нового общего мира. Здесь, как ни в одном другом фильмы Кошты, слышны отголоски творчества Штраубов. Тем не менее, идея этого фильма во многом расходится с их поэтикой и политикой. Благородство этих простых жизней проговаривается здесь в двух разных модусах: с одной стороны, в разговорном модусе комнаты Ванды, с другой – в «литературном» модусе, соответствующем тому мифическому пространству, в котором разворачиваются блуждания Вентуры между лачугой и новыми домами, прошлым и настоящим, Африкой и Португалией. Но возвышенная речь, исключительным правом на которую пользуется Вентура, порой даже в ущерб Ванде и ее разговору, сама строится как лоскутное одеяло. Это видно в великолепном эпизоде с вариациями письма, ставшего рефреном фильма: письмо, адресованное эмигрантом той, что осталась на родине, одновременно рассказывающее о муках и страданиях и о любви, обещающее возлюбленной сто тысяч сигарет, автомобиль, дюжину платьев и дешевенький букет цветов. Вентура по-разному зачитывает этой письмо, чтобы не знающий грамоты Ленто выучил его наизусть. Он произносит его то как будто погрузившись в мечты, то, наоборот, с авторитетностью учителя, вдалбливающего материал в головы нерадивых учеников. В определенном смысле это свойство самого Вентуры, литературное величие самоучки, "который каждый день узнает новые слова, прекрасные слова, слова только для нас двоих, облегающие нас, как пижама из тонкого шелка". Потому что в действительности Педро Кошта соединил в нем два разных источника: настоящие письма эмигрантов – напоминающие те, что он в свое время разносил как почтальон, тем самым, получив доступ в Фонтаньяс, – и письмо поэта, одно из последних писем, отправленных Робером Десносом из лагеря. Слова французского поэта, погибшего в Терезине, соединяются со словами эмигрантов для создания партитуры, похожей на те, что Даниэль Юйе и Жан-Мари Штрауб извлекали из текстов Витторини. Ленто так и не заучит письмо, которое, впрочем, ему не понадобится, но в опустошенном пожаром жилище Вентура, безумец и господин, все также молча, возьмет его протянутую руку в свою, чтобы одарить трагическим достоинством, правом оплакивать беды своего друга, как его друг оплакивает его собственные беды.

Кадр из фильма "Молодость на марше"

Различие в поэтике становится различием в политике. Ради утверждения политического достоинства людей из народа, идентичного их эстетическому достоинству, Штраубы избегали показывать убожество повседневных забот и разговоров. Их рабочие и крестьяне, которых окружают лишь силы природы и мифа, напрямую дарят нам несколько часов коммунизма, несколько часов равенства в чувствах. Но Вентура, вопреки призывному названию фильма, не предлагает никакого коммунизма, ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Он до самого конца остается Чужаком, тем, кто приходит издалека, чтобы показать, что у каждого существа есть судьба и что оно может стать равным своей судьбе. В фильмах Штраубов, основанных на текстах Витторини, диалектический спор и лирическая способность в конце концов сливались в коллективную эпопею вечного коммунизма. У Педро Кошты нет эпического единства: политические заботы неотделимы от мучительного порождения обыденных жизней. Способности бедняков остаются разделенными между привычным разговором Ванды и трагическим монологом Вентуры. В конце фильма “Молодость на марше” нет ни открывшихся далей общего приключения, ни сжатого кулака непримирившихся. Фильм, как пируэт, завершается в комнате Ванды, где Вентуре, человеку, выдумавшему себе детей, поручена роль няньки, хотя и неизвестно наверняка, то ли он присматривает за маленькой дочкой Ванды, то ли ребенок охраняет покой сломленного человека. Вера в искусство, доказывающее величие бедняков – величие маленького человека – сияет здесь как никогда ярко. Чего нельзя сказать о вере в спасение. Может быть, именно в этом сейчас заключается непримиримость, главным певцом которой сегодня является Педро Кошта.

Перевод: Инна Кушнарева

Жак Рансьер, Trafic 61 (весна 2007)