Фильмы «нового русского кино» обычно остаются незамеченными широкой публикой. Даже если получают призы и вдохновляют критиков на прочувствованные рецензии. «Счастье мое» Сергея Лозницы (фильм компании «ЛеопАРТ») забвения при жизни может избежать, и это, пожалуй, единственное счастье этой картины. Потому что название ее носит иронический характер.

Сергей Лозница

Не припомню за последнее время картины, которая бы так резко расколола кинематографическое сообщество. При упоминании Лозницы у иных моих коллег начинают самопроизвольно вращаться глаза, как на сеансах Кашпировского. С грозной отповедью известному документалисту, дебютировавшему в игровом кино, выступил сам Никита Михалков, которому, по заявлениям в прессе, фильм поначалу вроде понравился. По донесениям из проверенных источников, после просмотра на «Кинотавре» стало нехорошо с сердцем Станиславу Говорухину, и он решил никогда больше не приезжать на фестиваль, где показывают такие картины. С другой стороны – участие в конкурсе в Каннах, показы в Карловых Варах, приз за режиссуру на «Кинотавре» и главный трофей нового фестиваля в Вологде.

Трудное «Счастье мое»

Кадр из фильма «Счастье мое»

Радует ли вас, Сергей, страсти, кипящие вокруг вашей картины?

• Было бы неплохо, если бы другие режиссеры оппонировали мне адекватно – например, снимая убедительные фильмы, отражающие их взгляды на жизнь. Но вместо этого они размышляют об отсутствии или наличии в моем фильме надежды…. Я могу привести огромное количество примеров художественных произведений, где «надежда» отсутствует. Многие картины Кубрика, например. Возьмите «Заводной апельсин». Где там луч света? А где надежда в «Ромео и Джульетте»? Мы же знаем, чем все это заканчивается. Или возьмем Кафку. Нельзя сказать, что Австро-Венгрия или Германия в то время была такой, какими он их описывал. Это был «всего лишь» его авторский взгляд на вещи. Но мы же не можем требовать от Кафки быть нечестным по отношению к самому себе! Он так видел этот мир, и так его показывал… Осуждать фильмы, в которых нет света в конце туннеля, – значит, вычеркивать огромный пласт искусства. Не только кино, но и литературу, и живопись. Тот же Станислав Говорухин сделал финал «Ворошиловского стрелка» очень жестким. Ему, как художнику, хватило на это честности.

Основная претензия к вам, как мне кажется, заключается не в «чернухе». Потому что по НТВ мы еще и не такое видали. Ваших критиков тревожит, так сказать, отношение автора к Родине. Я думаю, что это ужасный штамп, что показывать можно все что угодно, но только с любовью. Любовь нельзя требовать, угрожая организационными выводами.

• Искусство, будь то кино, живопись или музыка, прошли в своем развитии огромный путь. Особенно в ХХ веке. И не учитывать его невозможно. Например, место верховного судьи, которое раньше занимал автор, давно уже пусто. Эта ответственность теперь перекладывается на зрителей, которые сами вольны принимать решение, на чьей они стороне, как воспринимают то, что им показывают. Я вспоминаю историю вокруг «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини. Картину долго запрещали в Италии, в течение двух лет шли слушания. И в результате кассационный суд Италии постановил, что картина является произведением искусства и не подлежит иного рода оценкам.

Говорухин, видимо, и с этим поспорил бы.

• Время течет, все меняется.

Только не для некоторых людей.

• Ну что поделать? От нас, к сожалению, это уже не зависит. «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».

То есть для вас удивлением оказалось, как именно оно отозвалось?

• Да, большим удивлением. Поскольку, мне казалось, что мы живем в такое время, когда произведению искусства уже не нужно доказывать своего права на существование.

Покушение на святыню

Кадр из фильма «Счастье мое»

Наибольшее возмущение ваших критиков вызывают две вставные новеллы, действие которых происходит во время войны. В них увидели покушение на святыню. Война – по-прежнему самый священный миф, на который у нас вообще нельзя покушаться. Первая история рассказывает о том, как в 1946 году старший по званию украл у возвращающегося с фронта лейтенанта платье, предназначенное его невесте.

• Это реальная история, услышанная мной во время съемок моей документальной картины. Я спросил одного старика о самом ярком событии в его жизни. А он вдруг расчувствовался и рассказал мне о том, как он возвращался с войны, как на границе его унизили….Я не мог обойти эту историю.

А вторая новелла, в которой солдаты Советской армии убивают приютившего их сельского учителя на глазах его сына?

• Эту историю мне рассказывал Василь Быков. В 2002 году я общался с ним по поводу права на постановку его повести «В тумане». Эти истории очень важны. Одна – о чувстве собственного достоинства, другая – о терпимости, толерантности.

Во время войны трудно требовать толерантности.

• Естественно. Но что это за ситуация, когда людям разрешается быть нелюдями, брать на себя право уничтожения себе подобных? Я никакой не новатор в этом. Если мы вспомним «На Западном фронте без перемен» – там ставился тот же самый «проклятый вопрос». Сейчас, по истечении времени, его тем более нужно задавать. Это не значит, что мы сможем найти на него ответ. Ведь неправы обе стороны – и учитель, ожидающий прихода «культурных» немцев, и те, кто его убивает. Но с точки зрения общечеловеческой морали, неправота на стороне тех, кто применяет насилие.

Война не окончена

Кадр из фильма «Счастье мое»

Ох уж эти «проклятые вопросы». Никому за их постановку спасибо еще не сказали. И вам не скажут. Но разговор даже не об этом. Вот у великого режиссера Алена Рене есть фильм «Война окончена». А вашу картину, мне кажется, можно было бы назвать «Война не окончена». Для меня это достаточно новая мысль, и я вам за нее благодарен. В этом для меня смысл двух этих новелл. В нескольких километрах от Москвы люди у нас действительно живут, как будто бы после бомбежки. А экстремальные условия жизни рождают экстремальные отношения.

• Да, есть такое впечатление. Я много путешествовал по европейской части России. И война – самое первое, о чем говорят люди. Эта тема продолжает беспокоить, тревожить, ведь война очень серьезно повлияла на всю нашу жизнь, уничтожила огромное количество деревень, вместе с укладом, с людьми…. Наша земля – это пространство, в котором разрушен уклад. Причем разрушение началось еще до войны – с отбора земли, отъема собственности у крестьян, с колхозов, с прививания определенного образа мыслей, с создания новой формы крепостничества. Известно же, что жители деревень получили паспорта только в 1960-е годы!

Сейчас вы готовите фильм по повести Василя Быкова «В тумане».

• История там такая: два партизана едут убивать мирного жителя, поскольку считается, что он коллаборационист, сотрудничает с немцами. А он не сотрудничает, но доказать это никак невозможно…. Кстати, Василь Быков тоже не был большим оптимистом – ни как человек, ни как писатель. Может быть, потому что прошел войну. Он всегда был очень честен в том, что писал. И очень точен. Для меня дело чести – снять эту картину. В том числе перед Быковым, успевшем пожелать мне ни пуха, ни пера.

Насколько я понимаю, эта картина станет развитием второй новеллы.

• В каком-то смысле – да. Я провел детство в Белоруссии, у меня во дворе жил человек, которого считали коллаборационистом. Он не сотрудничал с немцами, прошел лагеря, но был изгоем. Мой дед к нему относился лучше, чем все вокруг. Опять-таки потому, что, пройдя войну, он знал, что не все в жизни делится на черное или белое. Я был еще ребенком, мало что понимал, но помню, что меня очень впечатлила эта история.

В общем, легче со вторым фильмом вам явно не будет.

• А я и не ищу легкого пути. Мне интересно снимать лишь о том, что меня беспокоит. Искусство просто обязано тревожить какие-то наши больные места. Иначе смысла в его существовании не очень много.

Стас Тыркин, «Комсомольская правда»