В 1987 году Луи Скореки (Louis Skorecki), Пьер Леон (Pierre Léon) и Серж Даней (Serge Daney) подготовили специальный номер Libération под названием «Зачем вы снимаете кино?» (Pourquoi filmez-vous?) с ответами на этот вопрос 700 режиссеров. KINOTE продолжает рассказывать о немецком кинематографе (см. материал об Оберхаузенском манифесте) и публикует ответ одного из самых интересных и недооцененных режиссеров Германии - Ханса-Юргена Зиберберга (Hans-Jürgen Syberberg).

Ханс-Юрген Зиберберг

Сегодня в каждом доме, даже если он стоит на краю света, восседает на троне аппарат, делающий из мира и того, что в нем происходит, при помощи средств, изобретенных кино, домашнюю драму. Он потребляет все, что так далеко, все, что происходит в мире, легко, весело и быстро, в быстрой нарезке меняя место и время, издалека и вблизи, потребляя животных, людей, пейзажи, мировой спектакль для всех и для каждого. Новости, представленные как комментарий и как клипы, интервью с различными людьми, как повседневные бытовые блага. Что же тогда остается кино, идущему в кинотеатрах, как не провокация, последние табу, дела подонков – хищничество, кровь и похоть – темные углы для тех, у кого пока нет дома, развращение молодежи путем стимуляции их незрелых любовей с противозачаточной таблеткой? Зачастую порождая в них самое низменное: тягу к сенсационности и к идеологиям, ради которых не стоит ни жить, ни умирать.

Кино – искусство, изобретенное в этом веке… о если бы этот век был пригоден для жизни!... а искусство - это то, что нас переживет, может нас пережить, не только отражая – горе, счастье и ошибки – природы и человеческого существования – но также возбуждая в нас то, чем мы могли бы и хотели бы стать. Последнее соприкосновение с бесконечностью – с богами! – осуществления нашего рая и трагического цикла греха.

Кадр из фильма Ханса-Юргена Зиберберга «Людвиг — реквием по королю-девственнику»

Но является ли то, что я делаю, фильмами? Многие говорят, что нет, что это монологи, с одной и той же актрисой, которая тоже стала автором в силу того, что играет в то, о чем думает автор, фильмы без режиссуры, без съемочной группы, без звезд, без дистрибуции, без надежды на Оскары за «успех».

Но во что превратится искусство без тех, кто его воспринимает? Фильмы без зрителя? Без кинотеатров, в которых их показывают? Нежеланные фильмы? Их рождение, в финансовом смысле, ад ритуалов подчинения эпохе и ее Лжи, места, в которых их показывают, пластмассовые пещеры для изображений и звуков, этого мусора, отбросов, дерьмового дерьма, фаст-филинга (fast-feeling), подобно товарам,соответствующие нашему веку, который клонится к закату, и не только в Европе, Европа и есть его закат. Отсюда вопрос: эти фильмы – все еще искусство?

Кадр из фильма Ханса-Юргена Зиберберга «Парсифаль»

Многие все бросили. Бергман, совсем еще молодой, сказал, что он слишком стар. Брессон распрощался со всеми infuria, поспешно. Феллини, морщась, стонет после каждого фильма, что это его последний фильм. В Германии Херцог, Вендерс, Клюге: когда вы последний раз о них слышали? А они в полном расцвете сил… Фассбиндер умер в подходящий момент, возможно, даже несколько раньше своей смерти; Пазолини тоже, пока смерть не воздала ему должное. Эсташ давно ушел; и мои соболезнования Тарковскому, последнему из этой гвардии, а также Висконти, и Годару. О сколько он выдает! Симптом, свидетель своего времени… кажется, определяемый более всего агитацией руками и ногами за провокацию, нежели чем-нибудь еще. А рядом со всем этим одиночки, в одиночестве, Оливейра, братья Тавиани, последние труженики… Немота, упрямство – вплоть до прекращения всякого производства… Тихие музеи воспоминаний, в которые не пускают публику. Искусство умерло, Европа на грани вымирания. Искусство этого века – и это говорит само за себя – его уже давно никто не слышит. Сначала умерли боги на небе этого искусства, потом те, кто обращал свой взгляд к этому небу. То, что сейчас остается, суетится, выдает себя за кино, это просто коллаборационизм, оно больше никого не питает, как когда-то хлеб и вино питали душу. 1968 год, последняя искра сгорела без огня… все остальное – отступление, следующее за авангардом, оказывая сопротивление, арьергард жалоб и жестов, старинные гимны жизненным стихиям. Мы, кто пришел в Новый Иерусалим наших желаний, мы разлагаем эти стихии, покидаем наш мир и наконец получили право на счастье. Эрзац вечности.

Кадр из фильма Ханса-Юргена Зиберберга «Гитлер — фильм из Германии»

Демократия масс, ее свобода напрямую ведут к мягкому решению. Искусство, создающее трудности всем тем, кто им рискует, – не трюки и игра форм, но внутренняя работа, - вдруг стало претенциозным в стране и в эпоху универсального комфорта. Мы знаем, мы чувствуем повседневную ложь там где, якобы, находится правда, и прежде всего в искусстве. Мы находимся в области, в которой поставлен жизненно важный вопрос и где мы слышим только склоки и звон подсчитываемых монет, там где шоу становится политикой, а политика коммерцией – политика лавочников. Именно так сегодня делают фильмы те, кто кричит о дешевизне, те, кто присвоил технику и старые идеи – поза победителя, обслуживание масс, ликвидация качества – все мечты сбылись. Все мечты сбылись. Примером может служить, говорят нам, освобождение сексуальности, дело №1 в их фильмах, наравне с насилием – показательное соседство. Из права на любовь для каждого родилась обязанность быть счастливым, то есть консумировать свои чувства. Священная область, превращенная в массовый спорт страстей, грубый комизм в коммерческой постели фривольностей. С 17 лет до самого хосписа. А вместо искусства – психологические объяснения – сублимация, надстройка… там, где больше нет места бескорыстию, благодати, служению, лишениям и страданиям как полноте эроса. Это как клинически управляемые рискованные игры – управляемые противозачаточной таблеткой и абортом, как мир атома и атомная война. И все искусство - даль, ожидание, мечты, неведомые страны, тревога, аскеза, исполнение, чувственность – становится смешным словом, смехотворной победой, как поражения далеких эпох, над которыми сегодняшнее человечество, ушедшее вперед, может только посмеяться.

Каждый сидит на своем месте и до краев наполняется образами и звуками, миром, как будто он – властелин этого мира, он его поглощает и изрыгает, и он больше не может его уничтожить, так слишком много уже отдано. Все, что было так трудно получить, достается автоматически или распределяется бюрократически – за деньги – собственность, которая есть у всех, - искусство нажатия на кнопки в игровых автоматах, опустошающих людей. Хороший сюжет для фильма: Европа на грани исчезновения, погруженная в блевотину своих завоевателей, центр ее идеализма наконец рухнул. Развлекать, поучать, быть полезным – испытывать нечто вместе или посредством искусства, фи! Отныне искусство утомлено, обезволено и опустошено неизбежным успехом всего того, что оно совершает.

Кадр из фильма Ханса-Юргена Зиберберга «Карл Май»

От нашего успеха дурно пахнет. Жирная, немощная: именно такой они хотели сделать Германию после проигранной войны, а теперь они сами попались в свою же ловушку, ловушку низости. Кто виноват? И кто создал условия для того. Чтобы они оказались виновными? Дьявольский вопрос?

А теперь вопрос: какой образ наиболее характерен для моих фильмов? Я вижу этого человека, самого сильного из тех, что дала Европа – глупо, не так ли – Рихарда Вагнера из нашей мечты о самой безумной музыке; и я вижу, как он царит в девственном хоре реквиема в сумерках богов; или же женщина, заключающая в себе храм искусства и старинную мечту о человеческой паре, закрывает глаза навсегда под прозрачные звуки музыки. И еще я вижу этот монолог - лебединую песню о Европе нашего прошлого. Без друзей, оглохший, с заткнутыми ушами и ослепшими глазами, бегущий, куда? Таковая линия образов, которые есть я. Но я предпочитаю последний образ, последний монолог человека, еще не такого старого, перед пустым залом, в котором стулья затянуты белой материей, как в доме, из которого все съехали, читающего по книге историю, такую, какой она могла бы быть, накануне Первой Мировой, становящуюся фильмом, историю этой утраченной невинности, о какое слово! Никакого греха, невинность, ради которой девушка снова идет на смерть, в последний раз, перед смертью самого греха. Большая, пустая сцена, наполняющая лицо, тело, становящаяся домом и космосом слова, образов, раны, страданий, ребенка, живущего в нас, и смерти. Тот, кого раньше называли режиссером, сам превращается в глаз в этих пяти длинных планах, мечта о театре, искусство, возможное только как кино? Еще мечта об одиночестве искусства, как единственной инстанции, осуществимой сейчас в фильме, рожденном во время съемок и только в фильме, потому что войди сейчас хоть один зритель, этой мечте о пустом зале пришел бы конец – мечте о чистоте, которая служит в твоих глазах очистке твоей собственной совести, а чему еще собственно? О вселенной давних мечтаний как высшей инстанции актуальной свободы.

Кадр из фильма Ханса-Юргена Зиберберга «Людвиг — реквием по королю-девственнику»

Зачем я снимаю кино? Говоря отстраненно, то, что некогда считалось для всех центральным и содержащим все, - оно проясняет, существует и хранит, как бы то ни было, в пустом доме. Согласно старому проекту, простое, на которое способен каждый, доступное каждому, дух, который становится формой, тайна его силы притяжения в постоянно обновляющихся вариациях линии, которая развертывается, устремляясь как можно выше, включая в себя при этом глубины – те глубины, над которыми смеются, вроде ответственности за войну против немецкого гнета, которые забыты.

Кино в 1987 году: учитывая его одиночество, его настоятельное требование, мне должно быть не стыдно, никому не должно быть стыдно, им заниматься, для этого нужно мужество и желание – снимать кино для друзей, для зрителя-короля в каждом, как части универсума, к которому сейчас мы постепенно возвращаемся.

Текст: Ханс-Юрген Зиберберг (Libération. Pourquoi filmez-vous?)
Перевод: Инна Кушнарева