Виталий Манский – известный режиссер-документалист и продюсер, один из основателей национальной премии в области неигрового кино и телевидения «Лавр», фестиваля «Артдокфест», художественный руководитель студии «Вертов. Реальное кино». Автор более двух десятков лент, среди которых «Тело Ленина», «Благодать», «Горбачев. После империи», «Ельцин. Другая жизнь», «Частные хроники. Монолог», «Анатомия «Тату», «Открытый Кремль», «Путин. Високосный год», «Девственность». Большинство его картин стали лауреатами престижных международных фестивалей. Корреспондент сайта "Трибуна" поговорила с режиссером о проблемах неигрового кино.

Виталий, какие тенденции появились в документальном кино в последние годы?

• В последние три-четыре года поступательно развивается тенденция качественного улучшения документального кино, в том числе и телевизионного. Оно становится изобразительно более яркое, с недешевой графикой, серьезной операторской работой – то есть «картинка» стала хотя еще и не такой, как в фильмах Би-би-си, но вполне достойной. Но за этим внешним плюсом кроется не менее очевидный минус – это упрощенное отношение автора к предмету, о котором он рассказывает. Телевизионное документальное кино вообще постепенно превращается в лекции общества знаний не лучшего образца. Скажем, на днях я смотрел фильм об известном нашем актере, который прожил интересную жизнь, но настолько банально, скучно это было сделано, что надо просто очень любить этого человека, чтобы не выключить телевизор.

Чем это, на ваш взгляд, можно объяснить?

• Я думаю, валом, потому что телевидение фильмов заказывает много, а платит за них мало. И может заказывать еще больше, потому что для телеканала это стоит копейки – в 5–10 раз дешевле, чем игровое кино, любой самый примитивный сериал. Рейтинги такое кино дает достаточно приличные, экономически это выгодно. Я ведь тоже продюсер и знаю, что если получаю от телеканала три копейки, то и режиссеру, которого приглашаю, говорю, что больше пяти съемочных дней ему не дам, потому что нет денег и т.д. Все это превращается в конвейерно-поточный продукт, когда автор не успевает даже погрузиться в материал. Соответственно зритель это видит.

Какие темы, жанры сейчас востребованы документалистами?

• Всех документалистов я разделил бы на две группы – на тех, которые работают с телевидением, и тех, кто снимает авторское кино. И это деление достаточно принципиальное. Телевизионное документальное кино сейчас в основном ориентируется на фильмы-портреты – как правило, известных людей. Замечу, что эти фильмы бывают разные, среди них есть и хорошие. В финальной тройке того же «Лавра» их было чуть ли не половина. Скажем, фильм Первого канала об Оскаре Фельцмане, замечательная работа о художнике Глазкове, любопытная картина Игоря Майбороды о Рерберге и Тарковском.

Например, студия «Мастерская» очень качественно снимает про воду, плесень, тайны смерти, тайны любви. Для нашего ТВ это действительно качественный рывок. Я не говорю сейчас о научной точке зрения – как известно, такие фильмы получили серьезные упреки специалистов, но визуально это качественный продукт. Но чего нет на ТВ, так это фильмов на острые социальные темы, о реальной политике, об оппозиции, о проблемах простых людей, что вообще, мне кажется, недопустимо. Когда я однажды задал об этом вопрос руководителю службы документального кино одного из федеральных каналов, он честно ответил, что для того, чтобы показать духовные страдания простого человека, сначала из него нужно сделать «звезду». То есть убить в нем душу, а потом его показывать. Пусть этот абсурд останется на совести того телевизионного начальника, но действительно обыкновенного рядового современного человека – на ТВ нет. И надо сказать, как только такие фильмы появляются, – тут же вызывают зрительскую реакцию. Например, в прошлом году на РЕН-ТВ показали «Продавца крови» Елены Погребижской – о больном лейкемией человеке, который пишет в Интернете хронику своего угасания. Он был признан лучшим телевизионным фильмом года, получив и «Лавр», и ТЭФИ, имел высокие рейтинги, удостоился повторов в эфире. В этом году Погребижская сняла фильм «Доктор Лиза» и опять получила ТЭФИ.

А что касается авторского документального кино?

• Оно стало слишком камерным. Практически не имея никаких выходов к широкой аудитории, авторы считают возможным для себя рассказывать об очень узких, интимных темах – в отличие от зарубежной авторской документалистики, которую мне удается смотреть на мировых фестивалях. Там она мощная, иногда даже глобальная, поднимает темы экологии души, экологии буквальной, вопросы всемирного потепления, ущемления демократии в каких-то странах. То есть темы берут масштабные. Вспомним тот же «Фаренгейт 9/11» Майкла Мура.

Кто сегодня задает моду в этом кино, представители какого поколения?

• По-прежнему моду задают режиссеры старшего поколения. Имена фаворитов не изменились: Герц Франк, Александр Сокуров, Сергей Дворцевой, Виктор Косаковский. В этом году «Лавру» как раз исполнилось десять лет, и, по сути, за это время в огромной кинематографической стране появилось всего три новых имени, которые сегодня можно уже смело причислять к лидерам, – Павел Костомаров, Александр Расторгуев и Алена Полунина. И это, пожалуй, удручающий итог десятилетия. Это не значит, что нет других. Но даже та же Полунина только сейчас вскочила одной ногой на подножку поезда с мощной картиной «Революция, которой не было». Расторгуев и Костомаров, конечно, несколькими своими фильмами вышли в лидеры. Расторгуев вообще уже абсолютно сформировавшийся художник, как и Костомаров с его фильмами «Трансформатор», «Мать» и «Мирная жизнь».

Некоторое время назад на телевидении все-таки была более благоприятная ситуация с авторским документальным кино – его регулярно показывали на РТР, «Культуре». Как вы думаете, когда-нибудь оно станет востребованным на ТВ?

• Не хочу анонсировать свои ощущения, но если быть осторожно-корректным, то, знаете, на сегодняшний день уже от трех каналов – двух цифровых и одного федерального – мы получили вполне конкретные запросы на показ в эфире фильмов «Артдокфеста» этого года. Я считаю, что сейчас лед тронется, ситуация изменится и в кинопрокате, и на ТВ. Не тотально, конечно. Но, кстати, я против тотальных перемен. Я за то, чтобы Петросян остался в эфире канала «Россия». Я против того, чтобы там был один Петросян. Ничего страшного нет в том, что люди после тяжелого рабочего дня час своего времени посвятят Петросяну. Но если жизнь превращается в просмотр Петросяна, то жизнь меняется. Мудрый человек Сергей Муратов, когда посмотрел статистику, сказал, что человек за свою жизнь в среднем смотрит телевизор 11 лет. И главный вопрос: эти 11 лет приобретенные или потерянные? Вообще краеугольный вопрос этого массмедийного ящика, крадет он нашу жизнь или обогащает ее?

В связи с тем, что у документального кино нет проката, оно несет большие потери?

• Я назвал три фамилии потому, что много режиссеров, грубо говоря, не дошли до финиша. Ведь кино по своей физической природе рассчитано на массового зрителя. Понятно, что сейчас оно переходит в Интернет, мобильные телефоны, но в принципе – это экран и зал, где должны сидеть люди. Делать кино, не имея зрителя, психологически очень тяжелое и не всеми преодолимое испытание. И если оно не востребовано, то в нем нет смысла. Но, с другой стороны, этот год в каком-то смысле можно считать переломным, потому что пять документальных картин вышло в прокат. Шутка ли сказать: 18 лет ни одной российской картины не было в прокате! При том, что у всех этих фильмов очень скромные бокс-офисы. Скажем, мой фильм «Девственность», который как бы открыл эту форточку, вошел в топ-десятку, заняв восьмое место, хотя вышел ограниченным тиражом – до десяти копий. Он оказался в этом списке единственным российским фильмом, то есть обошел по сборам все артхаусные картины. С одной стороны, как автора меня это радует, но, с другой – как человека, заинтересованного в настоящем зрителе, пугает и разочаровывает. Потому что, когда я узнаю, что фильмы, которые считаю лучшими в российском кино, в стране со 145-миллионным населением посмотрело, допустим, 3–5 тысяч человек, а фильм, который мне откровенно не нравится, – сотни тысяч, я понимаю, что эта тенденция будет пострашнее, чем то, что происходит с документалистикой. Эта тенденция связана с меняющимся не в лучшую сторону населением страны, и это страшно. Когда люди валом идут на «Самый лучший фильм», получая от него удовольствие, это значит, что что-то неладно в нашем Отечестве.

Как вам удалось прорваться в прокат с «Девственностью»?

• Скажу честно, только уговорами. Сначала уговаривали продюсеров фильма, чтобы он был на кинопленке, с достаточным бюджетом, потом – прокатчиков, затем уже они – кинотеатры. В этом году я выпустил в прокат еще один фильм – «Рассвет/Закат» о далай-ламе. Если «Девственностью» занимались Сэм Клебанов и Антон Мазуров, можно сказать, аксакалы артхаусного проката, и у них там все было на мази, то второй фильм мы выпустили с менее опытным и даже почти не прокатчиком – компанией «2План2» Александра Шеина. Я лично, скажем, на кинорынке «Кинотавра» просто ловил директоров кинотеатров и чуть ли не отплясывал перед ними «яблочко». Потом то же предпринимал в регионах и на других фестивалях. Фильм прошел в 14 городах в малых залах 1–2 сеансами в день, но вот что любопытно. Скажем, в кинотеатре «Дом кино» в Питере, где в достаточно большом зале в основном идет артхаус, мы договорились, что мой фильм будет идти две недели, а когда посмотрели показатели, то увидели, что на него ходят лучше, чем на рядом стоящие игровые картины. И тогда продлили показ еще на две недели. Вот сейчас я готовлюсь к новому проекту и думаю, учитывая, что его будут смотреть в кинозале, надо больше вкладывать в «картинку», дать больше общих планов, которые лучше смотрятся на большом экране, чем на телевизионном. И хочу попробовать выпустить его широким прокатом, то есть 100–150 копиями.

Как вы оцениваете политику государства в отношении документального кинематографа?

• Сейчас государство вместо настоящей поддержки документального кино занимается очковтирательством – обманывает «верхи» и «низы», рапортуя о сотне поддержанных им проектов. На самом деле уже уничтожили наше документальное кино, а эту поддержку иначе как фикцией я назвать не могу. Так жестко об этом заявляю потому, что есть факты. Сегодня на производство полнометражной документальной картины Минкультуры выделяет 26 тысяч долларов, из которых нужно заплатить налоги, содержать студию и снять кино. Это не просто нереально, а кроме как «если вы думаете, что вы нам платите, то думайте, что мы на вас работаем» – сказать нечего. Даже в маленькой стране, где нет нефти, газа, – имею в виду бывшую советскую республику Эстонию, которую мы достаточно справедливо обвиняем в некорректном отношении к нашей общей истории, – на производство национального документального фильма Министерство культуры выделяет 120 тысяч долларов. Тоже немного, но, извините, в пять раз больше.

Вы знаете, как налажен прокат документального кино за рубежом?

• Мои фильмы, да и все лучшее документальное российское кино уже лет пятнадцать выходят в европейский прокат. Скажем, в Германии, Франции около десяти документальных фильмов в год превышают бокс-офисы в миллион евро. Потому что в Европе, в Америке прокатчики ценят любую группу зрителей, которая заинтересована в получении какого-либо продукта. А наши учитывают только те группы, которые дают результат выше какой-то там доли. Владелец восьмизального мультиплекса, чтобы своей сетью сразу «снять» всего зрителя, во всех восьми поставит «Гитлер, капут!», и ему плевать на то, что в его городе или районе живет, скажем, пятьдесят человек, которые не хотят смотреть этот фильм, а пойдут на «Обыкновенный фашизм» Михаила Ромма, хотя ему уже исполнилось тридцать лет. Этих людей для владельца или прокатчика не существует. Я вообще приковал бы директора кинотеатра цепью к креслу и заставил его посмотреть восемь сеансов этой мути, которую он крутит. Вот тогда бы он взвыл.

По-вашему, у нас можно решить проблему проката неигрового кино?

• Мне кажется, можно было бы создать где-нибудь в центре одно-, двух- или трехзальники на 50–80 мест, и чтобы за каждым залом был закреплен куратор, как в галерее, предлагающий программы документального, анимационного кино. Но лучше всего объединить усилия «Артдокфеста», «Кинотеатра.doc», фестивалей анимации, «Завтра», «Синефантома», «Музея кино» под одной крышей в такой постоянно действующий, перетекающий фестиваль настоящего неигрового кино.

Мы открыли кинотеатр в Интернете, который не требует арендной платы за помещение. Туда можно было бы за один день без проблем выложить две тысячи фильмов, но на сегодня там около 150, и всего их будет не более 500 – очень строгий отбор. И это не пиратский показ: на каждый фильм мы заключили договор. Даже на фильмы паблик домейн, которые принадлежат всем и никому, у нас есть договор с Красногорским архивом, куда мы за каждый просмотр официально отчисляем деньги, которые идут на поддержание сохранности этих картин.

Вы намереваетесь создать фонд народного документального кино – что это такое?

• Сегодня с развитием цифровых технологий снимать кино может кто угодно. Например, уже появились камеры размером в мобильный телефон, которые дают возможность снимать даже для большого экрана. Тем, кто хочет этим заняться, мы готовы помочь: направить, подсказать, подставить плечо, дать возможность смонтировать на профессиональной аппаратуре. Но парадокс заключается в том, что люди, которые активно откликнулись на это наше предложение, пошли к нам с темами, сценариями фильмов, которые идут по телевидению. То есть они не верят в то, что можно снять действительно авторское кино. Помню, с тем же самым я столкнулся, когда десять лет назад снимал фильм «Частные хроники. Монолог», смонтированный из любительской съемки. Чтобы найти эти кадры, я сначала пошел в клубы кинолюбителей и испытал культурологический шок. В архивах я увидел худшие копии киножурнала «Новости дня» 60-х годов: сюжеты про передовиков-сталеваров, каких-то заводских рабочих, ткачих и т.д. Оказывается, люди шли в эти официальные клубы, желая как бы продвинуть себя на ниве профессионального кино, и брали за образец то, что тогда показывали на экране. Они думали, что конъюнктура и есть путь в большой кинематограф. И я понял, что нужно обращаться к тем, кто просто снимал свою жизнь, свою семью, никогда не задумываясь, что это кино. И именно там нашел материалы, которые потом и вошли в «Частные хроники», этот эпос народной жизни. Поэтому сейчас мы пытаемся достучаться до людей, которые тоже просто снимают жизнь, рассказывая о проблемах, которые их волнуют. А мы поможем им из этого сделать кино.

Несколько лет назад вы снимали фильмы о политиках – Горбачеве, Ельцине, Путине. Нет желания сделать проект, скажем, о нынешнем президенте?

• Я уже говорил, что сделал фильм о далай-ламе, а он больше, чем политик. Что касается таких проектов, то, может быть, я и сниму фильм о Медведеве, но ближе к окончанию его первого срока. Помните фразу Путина: «Ближе к концу срока мы сядем и решим, кто будет президентом»? Для меня документальное кино – это снять, как они сели и поговорили, кто будет президентом, и страна это увидела. Вот это и есть честное кино, актуальное и сегодня, и через сто лет.

Антонина Крюкова, "Трибуна"