Вся статья об этом человеке в энциклопедии «Кино» умещается в несколько строк: 29.02. 1920 – 19.05.1970, советский сценарист; в 1944 окончил Военно-воздушную академию им. Жуковского; печатался с 1955 года; сценарии писал с Лунгиным, в т.ч. к фильмам «Мичман Панин», «Тучи над Борском», «Без страха и упрека», «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Самая послушная», «Внимание, черепаха!», «Агония». Это то немногое, что удается узнать об Илье Исааковиче Нусинове, которому в 2010 году могло бы исполниться 90 лет.

Илья Нусинов

Киноведы, вспоминая Илью Нусинова, отказываются говорить только о нем, и это закономерно – ведь он был «половинкой» одного из самых крепких творческих дуэтов. Ильф и Петров, братья Васильевы, Дунский и Фрид – этот ряд можно продолжить парой Лунгин и Нусинов. Их сотворчество было настолько естественно и необременительно для обоих, что после смерти Ильи Исааковича Семену Львовичу Лунгину в буквальном смысле пришлось учиться жить заново.

Киновед Наталья Ильинична Нусинова о своем отце:

«Это был мой папа, которого я потеряла, мы потеряли так трагически рано. Это было в год, когда он справил свое пятидесятилетие… Он так умел радоваться, и он так любил работать, он так любил своих друзей, он так любил нас. И это все так трагически оборвалось. Тогда мне казалось, что пятьдесят лет – это довольно взрослый человек, а теперь я понимаю, что пятьдесят лет – это было так мало…

Никогда не знаешь, какие вещи в какую сторону поворачивают нашу судьбу. Мой папа был сыном известного профессора филолога Исаака Марковича Нусинова, которого в сорок девятом году посадили в тюрьму в связи с компанией против космополитов. Он был членом еврейского антифашистского комитета, он был известным филологом, и всех их фактически взяли в один день под разными предлогами. Формальное обвинение против моего деда состояло в том, что он написал книгу «Пушкин и мировая литература»…

Мой папа был очень близок со своим отцом, масса фотографий, где ни вместе. Их связывала огромная духовная, а не только родственная близость. В тот момент, когда многие дети отказывались от своих родителей, он не предал. Он боролся за своего отца. …Он борется вначале за освобождение своего отца, доказывая слогом будущего писателя и с логикой математика, которым он был по образованию, что произошла досадная ошибка. Что его отец не является врагом народ, а наоборот, он коммунист. Короче говоря, мой отец стал сыном врага народа. Как сын врага народа, который не захотел отказаться от своего отца – врага народа, он был изгнан отовсюду. Он потерял работу, и в течение двух лет они с мамой очень бедствовали. Надо сказать, что это была история двух преданностей. Преданности отца сыну и жены мужу.

…Они жили, значит на ее зарплату инженера, а папа каждое утро вставал в восемь утра и шел как на работу искать работу. Он был математик по образованию, он учился на мехмате МГУ, доучился до третьего курса до войны. Началась война, и он пошел добровольцем на фронт. В этот момент был какой-то такой приказ Сталина, по которому всех студентов доучившихся до второго или до третьего курса с техническим образованием отправляли доучиваться в Академию Жуковского. Он блестяще окончил академию Жуковского, вышел оттуда со специальностью «военный инженер» и старшим лейтенантом авиации он отлетал всю войну до окончания. У него медали «За взятие Вены», «За взятие Берлина», он рассчитывал баллистические кривые полета ракет, что-то такое. Работал как математик, но летал, рисовал, был очень смелым, его очень любили друзья.

Кадр из фильма Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен»

Его всегда все любили, вы знаете, я могу это сказать, по-моему, нет ни одного человека, который бы плохо вспоминал о нем. У него была невероятная какая-то особенность – он умел увлекаться делом, которое он делает, он умел увлекаться людьми, которые вокруг него.

Сохранились его военные записки, тетради, которые он вел, отмечая все, что было вокруг. Которые поражают с одной стороны наивностью, наивностью людей той эпохи, наивностью и чистотой которой у нас нет… Тогда еще его отца хотя бы не посадили, он был проникнут духом патриотизма и на войне вступил в партию. Ему мало было того, что он еврей, ему нужно было, чтобы он еще был коммунист. Он пошел добровольцем, он все оставил. Он страстно любил математику, он не мог жить – у него была такая голова, мозг, который требовал постоянной работы. Мозг математика.

Я понимаю, почему его любили: он увлекался людьми, он в каждом человеке умел видеть хорошее. Тем самым он давал людям какой-то жизненный потенциал, он передавал эту веру… Он был мастером, он по-настоящему работал, каждое дело, которое он делал, он делал его с увлечением. Он был Мастером в булгаковском смысле этого слова. А мама моя была его Маргарита, недаром ее еще и звали Маргарита. Она действительно проявила невероятную стойкость и невероятную преданность во всех этапах жизни.

Тогда, в эти страшные годы, когда арестовали деда, и когда два года они были изгоями, а вчерашние друзья превращались в сегодняшних незнакомых, которые отворачивались на улице, она от него не отвернулась. Он искал работу где угодно, в качестве кого угодно. Талантливый математик с писательским даром, сын известного профессора. В доме крутилось столько народу, всем так хотелось быть знакомыми, это было так престижно… Вдруг оказалось, что они изгои. Он был счастлив, когда его взяли через два года на завод «Манометр» простым мастером цеха. И кстати, их первая пьеса «Моя фирма», она была посвящена именно этому заводу.

…Папа был человеком, который не мог не действовать, он не мог жить без действия… Он ходил учиться программированию, когда он уже был известным киносценаристом, потому что ему это было очень интересно: ну как же, он этого не знает. Все время читал книги по науке. А когда ему не давали работать как математику, он начал писать. …Потом жизнь повернулась лучшей стороной, реабилитировали его отца, появилась возможность заняться этим профессионально.

Это был хлеб, который в поте лица зарабатывается. Я думаю, я не уверена, что сегодняшние сценаристы работают так, как работали они. …В театре, я считаю, что они были блестящими драматургами, но с театром им решительно не везло, и в театре мало что шло.

…Они вместе работали, писал всегда папа. У него была маленькая пишущая машинка «Колибри», которой он очень дорожил. Он быстро-быстро двумя пальцами печатал на ней текст, иногда писал от руки, потом перепечатывал. А Лунгин обычно просто лежал на диване или ходил по комнате. Они все обсуждали. Надо сказать, что организующим и дисциплинирующим началом был безусловно мой отец. Он очень нервничал, если работа не начиналась в срок. Они садились за стол в 10 часов утра, и было четкое расписание, была норма – эпизод, 5 страниц, потом какие-то уже другие дела, доработки. Он был таким, более собранным человеком, с одной стороны, кроме того, у него было очень большое чувство ответственности… Он мог вскочить среди ночи. Он делал записи в записных книжках, которые потом они использовали. Эта работа, которая на самом деле не прекращалась не на одну минуту. Никогда не было взаимной ревности или разделения, кто что придумал или кто что сделал. Это редкий случай, с двух сторон, я думаю, что это было очень корректно. Иначе бы невозможно было вместе работать. Они дополняли друг друга.

Кадр из фильма Ролана Быкова «Телеграмма»

Они были очень веселые люди. Мой отец был очень скромным человеком и Лунгин тоже, это безусловно. Лунгин очень часто придумывал какие-то стишки на случай, у папы этого не было. Папа умел сказать остро, живо, остроумно…

…У него было огромное количество друзей. …Он многое умел забывать и умел увлекаться людьми. У него оставались друзья математики, он очень умел восхищаться. У него был замечательный друг, очень близкий, действительно гениальный математик Александр Кронрод, которого он боготворил. Он ходил к нему учиться, потому что он понимал, что он вышел из этой высшей математике, он ушел в другую профессию.

Он ходил учиться программировать, страшно увлекался наукой о дельфинах. У нас масса была книг о дельфинах. Были близкие друзья еще со школьных временю. Кстати говоря, жена Лунгина, Лиля, они познакомились в Коктебеле, это еще в школьные годы, по-моему, в 9-м или в 10-м классе.

Безусловно, очень близким другом был Адольф Шапиро. Отар Иоселиани был очень близким другом... Был ли другом Ролан Быков? Он был близким человеком, безусловно. И папа восхищался его талантом…

…У нас сохранились папины записные книжки, выписки, которые он делал в библиотеках. За этим стояла работа ученого, который стал кинематографистом. Вроде легко, вроде весело, а внутри все точно пригнано и железно. И что поразительно, что даже потом, когда фильм уже вышел, он не боялся себе признаться, если что-то было не совсем правильно – все время перепроверял…

У меня в руках уникальный и трагический документ, обычная общая тетрадка, называется «Вахтенный журнал». Это журнал, который они вели на корабле в том путешествии, из которого папа не вернулся. В 1970 году, весной, в мае месяце были проведены военные учения одного из наших самых крупных военных крейсеров. И моряки предложили трем кинематографистам (моему отцу Илье Нусинову, его соавтору Семену Лунгину и Анатолию Гребневу) отправиться в это кругосветное путешествие, для того чтобы посмотреть, как проходят военные учения, видимо с надеждой, что когда-то еще они что-то напишут про море. Им было это очень интересно. Папа был страшно увлечен этой новой идеей – путешествие, приключение и все время смеялся - кругосветное путешествие без захода в... страну. Какие были времена по части путешествия, это всем понятно. Конечно, ехать ему было абсолютно нельзя, у него было больное сердце, но кто мог знать. Из этого путешествия он не вернулся...

Так же, как когда он вел военные дневники, он вел такой морской дневник, где подробно описывает их поездку, как это все происходило. Например, он пишет по поводу «Мичмана Панина», потому что он все время перепроверял, а точно ли они все сделали, правильно ли.

…В самом конце папиных заметок он описывает команду, которую дает командир комбригу – разрешите исполнить слово. И пишет - слово, значит «стоп». А стоп потому, что мы дошли до границы своего квадрата. Они искали лодку военную, которую так и не нашли. И тут сказали «стоп». Вслед за этой записью идет многоточие. И дальше другой почерк. Это почерк Семена Лунгина, папина друга и соавтора, с которым они работали всю жизнь. «Вот и все», - пишет он. Это было написано вечером 18 мая, а утром 19 он умер…»

Телеканал "Культура"