В серии «Арт-хаус» издательства «Азбука-классика» вышла книга бесед с Терри Гиллиамом, режиссером "Двенадцати обезьян", "Бразилии", "Страха и ненависти в Лас-Вегасе" и многих других известных картин.

Рецензия Софьи Сапожниковой для "Времени новостей":

Колючую проволоку, окаймлявшую по периметру калифорнийский парк Диснейленд, Терри Гиллиам заметил однажды в 50-х, когда его и еще нескольких журналистов с длинными волосами остановила на входе охрана. Вскоре после этого американский художник, мультипликатор и будущий режиссер перебрался в Британию, откуда снимал кино, клеймил правящие США режимы и боролся против голливудских порядков. Полной творческой свободы Гиллиам, однако, добился лишь в последнем своем фильме, ближе к 70-летию. К выходу «Воображариума доктора Парнаса» на российские экраны издательство «Азбука» выпустило книгу интервью режиссера.

Его собеседник -- английский журналист и телеведущий Иэн Кристи, совместно с которым режиссер выпустил к 100-летию кино цикл передач «Последняя машина». В разговоре о творчестве Гиллиама Кристи предельно корректен, не задает провокационных вопросов, не лебезит и не лезет в личную жизнь. Он лишь уточняет и направляет беседу, позволяя визави распоряжаться своей биографией, как тому вздумается.

В жизнеописании Терри Гиллиама больше событий, чем размышлений. Гиллиам отнюдь не теоретик. «Слишком сложный вопрос. Не люблю думать», -- ворчливо обрывает он реплику российского критика о «Морфологии сказки» Проппа в связи с «Братьями Гримм». Рассуждения Эйзенштейна о партитуре и композиции Гиллиам называет дурацкими (одно из немногих мест, где Кристи берется с ним спорить), зато их автор режиссеру весьма симпатичен. Во-первых, он гений, во-вторых, его прическа напоминает о персонаже коллеги Линча из фильма про голову-ластик.

Гиллиам увлеченно рассказывает о декорациях, монтаже и работе с актерами (кража недостающего реквизита с чужой площадки; Роберт Де Ниро, изводивший группу фильма «Бразилия» борьбой за удачный кадр, в котором не было ничего, кроме его ботинок). Однако главные герои его биографии -- другие обязательные составляющие съемочного процесса. Время и деньги.

О плачевных отношениях Гиллиама с тем и другим ходят легенды: он заработал репутацию человека, не укладывающегося в любые бюджеты и сроки. В разговорах с Кристи Гиллиам настаивает, что систематически становился жертвой глупости, недоверия и бюрократизации студийной системы. Если б они не мешали, мы бы сэкономили очередной миллион -- этот рефрен сопровождает рассказ о каждых следующих съемках. С калькулятором в руках Гиллиам борется с образом «неукротимого режиссера», навязанным ему перепуганным Голливудом. Бухгалтерию Гиллиама проверить сложно. Тем более что на стороне студий внушительная статистика происшествий.

Гиллиам сам себя называет кинематографическим Иовом. О его злоключениях снимаются документальные фильмы и пишутся книги. Его первое же ТВ-шоу отменили по случаю забастовки инженеров. Сценарии арестовывались за долги. Декорации смывало наводнениями, исполнители ломали ноги, костюмы терялись (на этот раз бастовали таможенники). Прокат фильмов совпадал с популярными бейсбольными чемпионатами и сексуальными скандалами в американском суде. Съемки батальных сцен срывала эпидемия лошадиного мора. Мошенник-продюсер выкрадывал отснятый негатив и шантажировал студию, приставив к бобине с пленкой заряженный пистолет.

Единодушие, с которым силы природы и прочие человеческие факторы всегда ополчались на Гиллиама, заставляет задуматься, а не являлась ли борьба с ними необходимым условием его работы. После «Бразилии» (тщетные поиски нужного интерьера, перерасход и арест картины студией «Юниверсал») режиссер сформулировал концепцию отношений с действительностью. Реальность, говорит Гиллиам, корректирует мои замыслы и спасает фантазии от заложенной в них банальности. Вынужденно урезая бюджет «Бразилии» за счет снов главного героя, приходилось все больше наполнять ирреальным его явь.

Интервью, вошедшие в книгу, записывались до 1999 года. На «Страхе и ненависти в Лас-Вегасе» («К фасаду середины девятнадцатого века присобачивают византийский купол и потом открывают в этом здании полинезийский ресторан» -- архитектурный морок ЛВ не отличить от сегодняшней Москвы) разговор Гиллиама с Кристи обрывается. В качестве бонуса составители добавили к тексту пару отечественных интервью о «Братьях Гримм» и каннскую пресс-конференцию о «Воображариуме».

Полноценной беседы о последнем фильме в книге не найти, но посмотревшему картину зрителю и без пояснения понятно: на этот раз, к сожалению, у Гиллиама все получилось. Та самая враждебная реальность, что была полноправным соавтором и строгим редактором, кажется, вовсе перестала вмешиваться в происходящее.

Средства на картину собирали всем миром, управляла финансовыми делами дочка -- Эми Гиллиам. По меркам Гиллиама съемки прошли без сучка без задоринки; смерть исполнителя одной из главных ролей -- обстоятельство, незначительно повлиявшее на результат. Реальность обыграли при помощи зеленого экрана и компьютерной графики.

После просмотра «Воображариума» кажется, будто волшебство фильмов Гиллиама заключалось именно в зазоре между замыслом и его воплощением. Обстоятельства очеловечивали идеи режиссера. По-стариковски неопрятный «Воображариум» зарос ничем не ограниченными фантазиями и потерялся в них. Искомая творческая свобода обернулась заброшенностью. В финале книги звучит обещание возобновить съемки однажды потерянного «Дон Кихота». Будем надеяться, что на этот раз природа, люди и обстоятельства не оставят съемки в покое. Гиллиам слишком политический режиссер, чтобы без следа раствориться в содержимом собственной головы.

Каннская пресс-конференция, посвященная «Воображариуму доктора Парнаса»:

21 мая 2009 года, в день мировой премьеры «Воображариума доктора Парнаса» на Каннском кинофестивале, состоялась пресс-конференция с участием Эндрю Гарфилда, Лили Коул, Терри Гиллиама, Сэмюэля Хадиды, Верна Тройера и Эми Гиллиам. Вопросы задают ведущий пресс-конференции и журналисты со всего мира.

(Вопрос к Эми Гиллиам) А правду говорят, что с вашим отцом невозможно работать?

• Эми: Вовсе нет!

(Эми Гиллиам) Какие у вас впечатления от продюсерской работы над этим фильмом?

• Эми: Фантастические. Работать продюсером у папы – это невероятно. Было непросто, особенно когда возвращаешься домой вечером, а ему за обедом хочется поговорить о фильме, так что свободного времени, получается, вообще нет: семейные встречи всегда касаются работы. Но быть на съемочной площадке и работать с ним изо дня в день было здорово. Мы невероятно хорошо ладили. Бывали, конечно, сложные ситуации, когда мне приходилось говорить «нет». Он старше меня, мудрее и, конечно же, более зрелый, поэтому согласиться с отказом ему непросто, между нами случались разногласия. Он уверяет, что лучше в этом понимает. А я говорю, что нет.

(Терри Гиллиаму) Что вы подумали, когда узнали о кончине Хита Леджера, и какие варианты вы рассматривали, пока не решили пригласить Деппа, Лоу и Фаррелла на его место?

• Терри: Первым и очевидным решением было закрыть фильм. Я не видел возможности закончить его без Хита, потому что все произошло в самый разгар съемок – мы сняли примерно половину сцен с ним, и тут такое. К счастью, меня окружали по-настоящему хорошие люди, и они настояли, чтобы я не вел себя как ленивый болван и начал искать способ закончить съемки без Хита.

Мы долго обсуждали, сможет ли один актер доиграть эту роль, и я чувствовал, что это невозможно. Мне казалось, что это было бы неправильно, что ничего бы не вышло. Поскольку у нас было волшебное зеркало, через которое Хит проходил трижды, мы подумали: пусть будет три актера. Такой подход интересней и неожиданней.

Я стал обзванивать друзей. Джонни Депп сказал, что он всегда готов. Вообще я звонил тем, кто знал и любил Хита. Тем, кто мог бы все правильно прочувствовать. В итоге роли достались Колину, Джуду и Джонни. Все актеры и съемочная группа были полны решимости сделать этот фильм, все работали с полной отдачей, и в итоге у нас все получилось. Именно любовь к Хиту придавала нам силы для этой работы.

(Терри Гиллиаму) В кулуарах церемонии «Оскар» некоторые журналисты имели возможность пообщаться с семьей Леджера, которая поистине поразила нас своей силой и скромностью. Им очень хотелось узнать, что вы сделаете с последней ролью Хита. Поддерживали ли вы с ними связь и обсуждали ли свои планы, ведь их очень волнует перспектива увидеть этот фильм и сам факт того, что работа Хита останется для потомков. Меня интересует, говорили ли вы с ними об этом и что вы почувствовали, когда показали им фильм.

• Терри: Когда Хит умер, я поехал в Лос-Анджелес и провел с его семьей целый день. Мы то плакали, то смеялись. Фильм будет для них радостью, это станет своеобразным торжеством в честь Хита, мы этого добились. Мы не обсуждали подробно, как я намерен продолжать фильм, но они знали, что в съемках будут участвовать Джонни, Колин и Джуд, и им это было приятно. Они очень поддерживали меня, хотя фильма пока не видели. Он станет для них сюрпризом. Мне было важно закончить фильм, важно было добиться, чтобы последняя роль Хита получилась хорошей и живой. Я думаю, им понравится. Мне очень повезло, потому что, хотя Хит умер уже больше года назад, я все это время работал с ним в монтажной, с живым и здоровым. Так что для меня все это имеет другой смысл. Для меня он не ушедший в небытие человек, а человек, с которым мы каждый день вместе работаем.

(Терри Гиллиаму) Расскажите, как вам работалось с мистером Леджером. Каким он был в роли Тони на съемочной площадке?

• Терри: Спросите у других, ведь я буду повторять ровно то же, что говорил раньше, – он был прекрасный, гениальный, великолепный. Эндрю: Думаю, примерно то же самое вы услышите и от всех нас – он был великолепен: очень красивый, душевный, невероятно энергичный. И щедрый.

• Лили: Я уверена, что в картине его личность полностью проявилась.

• Терри: В этом фильме вот что интересно: Хиту самому очень нравилось сниматься, и он много импровизировал. Обычно я не позволяю актерам особенно этим увлекаться, но у Хита уж очень хорошо получалось. Он всех заводил. Эндрю, который обычно нервничает из-за импровизаций, был полностью ими захвачен. Все питались энергией, которая исходила от Хита, он не давал никому передохнуть, каждую минуту предлагал что-то новое. Удивительно приятно было смотреть, как он расцветал в этой роли, – она получилась намного ярче, чем изначально было в сценарии. И другим его энергия тоже передалась. Все испытывали энтузиазм, и он никуда не делся. Было интересно наблюдать, как все пытались заполнить пустоту после ухода Хита. Роль Эндрю в сценарии была выведена очень приблизительно. Она росла по ходу дела, я это видел. Все старались сделать так, чтобы после ухода Хита не осталось пустоты.

(Лили Коул и Эндрю Гарфилду) Вам двоим было тяжело, когда умер Леджер?

• Лили: Это очень странный и тяжелый опыт, потому что ты скорбишь и при этом вынужден сразу же вернуться к работе. Очень необычная атмосфера складывается, когда актеры доигрывают то, что осталось от другого персонажа и человека. Сначала я чувствовал себя неловко, и это, безусловно, свидетельствует о том, что наши три актера великолепно сыграли роль Тони. Конечно, все это было очень необычно, но, как сказал Терри, между съемочной группой и актерами царила любовь, было полное понимание, ради чего это все делается. Это помогло пройти через все, и пройти с радостью.

• Эндрю: Не только нам было трудно работать с другими актерами в роли Хита, в роли Тони. Этим троим тоже было адски трудно идти по его следам – уж больно они большие (не в буквальном смысле!). Хотя у него действительно была большая нога, я это запомнил. Трудно было вступить в ту гигантскую пустоту, которую он после себя оставил, для этого потребовалось очень много сил, щедрости и храбрости.

• Лили: К тому же они были его друзьями и тоже остро переживали его кончину.

• Эндрю: Ситуация была очень болезненная, и мы с ней справились только потому, что Хит тронул нас всех за самое живое. Не будь мы так тронуты его уважением к нам, мы бы не смогли все это пережить.

(Терри Гиллиаму) Нам очень понравилось ваше понимание воображения и искусства рассказчика как противоположности зла. Как вы пришли к такому пониманию и как из него родился сюжет? И второй вопрос: что вы думаете об этом безотносительно к фильму?

• Терри: Начну с конца, потому что искусство рассказывать истории – это то, чем сегодня, к сожалению, стала журналистика. Для меня не очевидно, что рассказывать истории – это хорошо, а не рассказывать их – плохо, ведь мы живем в эпоху историй. Каждый день рождается очередная большая ложь. Так что для меня не все так прозрачно с добром и злом в искусстве рассказывать истории. Рассказывать истории и реконструировать с их помощью мир – очень важно, и в каком-то смысле я использую чье-то воображение, чтобы расширить тот взгляд на мир, который разделяют большинство людей, чтобы дать им новые возможности. Это для меня важно. А сюжет родился примерно так: я хотел сделать нечто оригинальное, а не адаптировать любимую книгу. Я обратился к Чарльзу Маккеону, с которым мы писали «Мюнхгаузена» и часть «Бразилии», хотя потом долго не работали вместе. Я подумал, что забавно будет вернуться в прошлое и попробовать сделать компендиум из всего того, что мне интересно. Начиная с мультипликации и «Пайтона» и до «Двенадцати обезьян» – из всего. И тогда я начал рыться в своих вещах – в смысле, в ящиках стола, а не в белье – и нашел кое-какие нереализованные идеи, и так мало-помалу стал складываться сюжет. Первый возникший у нас образ был такой: повозка едет по современному городу – древнее устройство на лошадиной тяге. Необычная вещь, попавшая в современный мир, – такое было начало. Я всегда любил театр, так давайте начнем по-театральному. И мы стали потихоньку продвигаться по этому пути. Стала важной идея выбора, потому что, мне кажется, мы живем в эпоху, когда слишком часто приходится выбирать. Сколько нам нужно видов готовых завтраков или туалетной бумаги? Можно свести выбор к единственному – между добром и злом, так проще. Было приятно идти этой дорогой, не понимая до конца, куда она нас приведет, дать ей самой выбирать направление. И она нас куда-то вела. Самое необычное для меня здесь то, что, когда Хит умер, эта дорога должна была продолжать куда-то нас вести. Многое нужно было менять, чтобы приспособиться к реальности, – и не важно, сколько там воображения. Так и удается пережить худшее, что может дать реальность. Все это случилось прямо на съемках, поэтому... идеи о фильме и есть сам фильм. Это одно и то же.

(Терри Гиллиаму) Обычно ваши фильмы очень сложные. Не было ли момента, когда вам казалось, что у вас ничего не получится?

• Сэмюэль: Когда Терри прислал мне сценарий и я его прочитал, я спросил, есть ли у него видение всех этих миров, – я уже знал, что все будет сложно. Он мне ответил: «Чем разговаривать, давай я просто покажу тебе свой альбом, раскадровки, этюды – все, что уже сделал. Потому что все это сложно, но я возвращаюсь к своим корням и все сделаю сам, потому что именно так мне хочется работать». Когда я все это увидел, то был абсолютно покорен и сказал: да, это все можно сделать, потому что он сказал, что не будет прибегать к самым безумным техникам и что все, что там нарисовано, – осуществимо. Я провел собственное исследование и убедился: все, что вы увидите, практически осуществимо. Когда работаешь с Терри, надо понимать, что он уходит в далекий поход и что ты отправляешься вместе с ним. Тогда в итоге получается фильм.

• Терри: Ага, а потом уже не отвертеться!

Не могу не отметить параллелей между Парнасом и Гиллиамом. Вы заключили договор с дьяволом, чтобы сделать этот фильм?

• Терри: Да бросьте, я просто сделал фильм с Сэмми!

• Сэмюэль: Но в итоге фильм сделан!

(Верну Тройеру) Как Терри убедил вас облачиться в эти невероятные костюмы?

• Верн: Элементарно! Я очень хотел участвовать в этом фильме, потому что Терри написал роль специально для меня, и для меня это большая честь. Некоторые костюмы у меня остались, так что я иногда буду в них наряжаться.

• Терри: Мне надоело смотреть, как Верн снимается в этих тупых комедиях. Я подумал, пора показать ему, что он блестящий актер, и в этом фильме он великолепен. На самом деле мы писали роль, имея в виду его, – так что, Верн, выбора у тебя не было.

• Верн: Меня это радует.

Во многих сценах фильма вы играете в чисто виртуальной среде – насколько это было тяжело? И вопрос мистеру Гиллиаму: вы показываете актерам раскадровки и визуализации или силой воли заставляете их вообразить, как там все на самом деле выглядит?

• Терри: Да бросьте, если честно, я вообще не знаю, что делаю. Мы пытались сделать часть декораций, которые можно потрогать, на которые можно упасть и ушибиться. Для начала важно что-то ощутить, мне кажется. Лили в основном тормозила с голубым экраном, со всеми этими проволоками.

• Эндрю: Мне достались вырезанные из бумаги деревья. Было тяжело, ничего подобного я раньше не делал, но сам факт, что ты находишься в одной комнате с обладателем самого богатого воображения на земле... Ой, ужас, я совсем не то хотел сказать. На самом деле он ужасный режиссер, и работать с ним – это вообще кошмар. Он тебя вдохновляет, делает тебя свободнее, ты расслабляешься и начинаешь валять дурака. Впрочем, когда рядом Терри, получается весело.

• Лили: Работать с голубым фоном непросто, хотя очень интересно, потому что зависишь от собственного воображения, реагируешь на что-то, чего на самом деле нет, и не реагируешь на то, что на самом деле есть. В этом фильме все сводится к воображению. Эндрю правильно сказал, что, когда работаешь с Терри, приходится очень много воображать. Мне работалось хорошо – очень приятно, интересно и весело.

• Терри: Это вы не видели, что мы с вами двоими сделали, – фильм-то вы еще не смотрели. Вот ведь удивятся, когда увидят, – я же им все наврал про интерьеры.

• Эндрю: Мы будем целоваться с динозаврами...

(Терри Гиллиаму) Мне этот фильм показался компендиумом всех ваших предыдущих картин. Хотелось бы узнать, почему ваш выбор пал на Кристофера Пламмера и Тома Уэйтса в роли дьявола. Хотелось бы услышать ваше мнение по поводу договора – какой в него вложен смысл. Они же, кроме всего прочего, друзья.

• Терри: Вечная борьба между добром и злом. Они ведь друг без друга не могут, правда? Одного без другого на самом деле не существует. Не сказал бы, что они друзья, – скорее, они так долго были друг для друга врагами, что вражда эта вылилась в своего рода отношения, и теперь они друг другу действительно нужны. Все началось с того, что один голландский аниматор спросил меня, знаком ли я с Томом Уэйтсом, – ему хотелось, чтобы Том озвучил какой-то мультик. Я переслал Тому это предложение. Он отказался, но тут же спросил, нет ли у меня какой-нибудь роли для него. Мы как раз заканчивали сценарий «Парнаса», и я ответил, что роль есть: будешь играть дьявола. Он согласился, даже не читая сценария. Вот так все просто. Мне кажется, лучше дьявола не найти – такой он мрачный, прекрасный, поэтичный. Я Тома считаю великим американским поэтом. С Кристофером мы работали на «Двенадцати обезьянах», работалось превосходно, потом я видел его в картине Терри Малика «Новый Свет». Замечательная, по-моему, роль, и выглядит он прекрасно. Все произошло очень быстро: я решил, что надо найти кого-нибудь типа Криса. Какого-нибудь великого, гениального актера – сама роль этого требовала. Что самое поразительное, он меня не слушал, когда я пытался давать ему режиссерские указания, и на самом деле это важно. Он знает, что делает, и делает все это блестяще. За это я его обожаю. Там целый ряд таких пар: Крис Пламмер и Том Уэйтс, Крис Пламмер и Лили Коул, Крис Пламмер и Верн Тройер. Крис там вступает в такие странные отношения, что больше уже и не придумать. Он как скала – на самом деле это его фильм. Все на нем держится. Работать с ним было настоящее удовольствие. Помню, на первой репетиции мы взяли сцену, где Хит выходит из сундука. В сценарии стояло: входит Парнас. А Крис говорит: никуда он не входит. Минуточку, говорю я, вот сценарий, тут написано... А он отвечает: нет, так не пойдет – тогда получится, что я тут просто болтаюсь без дела. Я с ним спорить не стал – сдвинул его появление дальше по тексту, и все. Потому что великие актеры, особенно театральные, на этих входах и выходах собаку съели. Тут им надо доверять, они в этом больше понимают.