7 февраля исполнился 81 год режиссеру и писателю Алехандро Ходоровскому. К этой дате KINOTE публикует рассказ «Смерть Ребе» (La muerte del Rebe), любезно предоставленный издателем Дмитрием Волчеком. Этот рассказ в переводе Владимира Петрова будет опубликован в новом номере «Митиного журнала» (№64), который выйдет на этой неделе.

Алехандро Ходоровский раскладывает карты Таро

Когда я попросил Ребе рассказать мне историю своей жизни, он разрыдался. Ни мой дед, ни мой отец не догадались в свое время спросить, что было с ним до того, как медведи пожрали его тело. И вот что Ребе поведал мне:

«Мои предки приехали на Кавказ в поисках своих корней. Согласно Книге Бытия, священный ковчег после потопа блуждал сто пятьдесят дней, и когда наконец Неназываемый (да будет Он благословен!) вспомнил о Ное, навел ветер на землю, и воды утихли, ковчег остановился на вершине Арарата. Господень гнев прошел; патриарх, его семейство и животные спустились по обрывистым склонам, дабы населить Землю в свете новых божественных повелений. Кавказ, где вздымается эта высокая гора, сделался колыбелью обновленного человечества.

Топор всегда возвращается в лес, где срубили дерево для рукояти. Мои предки оказались изгнаны из Испании; были обитателями гетто в Италии; похищались варварийскими пиратами в Средиземноморье; становились рабами в Турции и гибли от ножа в Персии; кое-как пробавляясь продажей ковров, табака и соли, исходили Армению, Грузию, Чечню, Азербайджан, Дагестан, карабкаясь на горы, одну за другой: порой они выкапывали на их вершинах какой-нибудь собачий скелет, но никогда – священный Ковчег.

Потеряв надежду отыскать следы своего происхождения – им навсегда было запрещено владеть землей, – мирные по природе читатели Торы и Талмуда заставляли своих дряхлых кобыл изнемогать под тяжестью книг, а не пожитков, и скитались от долины к долине, принимая гостеприимство жителей угрюмых деревень, отделенных друг от друга горными хребтами. Хотя кавказцы уважали моих прапрабабок (не из высоких соображений, но лишь потому, что те закутывались в шали, чернили зубы, стригли волосы и мазали кожу прогорклым творогом), постоянные вторжения лишенных тонкого обоняния монголов привели к тому, что после многих изнасилований облик моих предков приобрел восточные черты. Так, уже спустя несколько поколений, Анан, мой отец, родился с раскосыми глазами, а у меня – Тодроса – кожа отливает желтизной.

Думаю, что это постыдное наследство выковало в нас мятежный характер, и мои богобоязненные соплеменники запретили нам присутствовать на религиозных церемониях. Как только мне исполнилось семь лет, и, по словам Анана, моя голова стала способна вместить что угодно, он отвел меня к соляным копям.

Там, среди сочувственного молчания белых просторов, отец дал мне отведать акациевого меда и приступил к моему посвящению.

– Слушай меня хорошенько, Тодрос. Неназываемый (да будет Он благословен!) бесконечно справедлив, и им неизменно движет доброта. Все плохое идет от человека, который превращает наслаждение в порок и злоупотребляет свободой воли. Только аскетизм поможет нам сохранить чистоту. Мы с тобой откажемся от наслаждений.

С этого дня мы одевались в черное, съедали в день только два ячменных хлебца, не знали ни сахара, ни соли и спали на земле или голых досках. Ава, моя мать, не понимала этого безумия, твердила мне: «Совсем отощал! Помни: любовь и вкусная еда – и счастлив будешь ты всегда!» и умоляла, рыдая, попробовать ее соблазнительную стряпню. Исполненный презрения, я смотрел на эту женщину, чей ум был занят животными потребностями.

Разве кусок мяса или комок теста могли насытить меня лучше, чем этот неназываемый бог, заполнявший мою грудь, мое чрево, мою голову, все мое существо? Все было целиком занято Им – да будет Он благословен! Единственное, что мне осталось своего, – это кожа, такая натянутая и сухая, что она звучала подобно барабану, если по ней стучали. В отчаянии Ава бросилась на Анана, уже давно беззубого, и прогнала его из дома, избивая ощипанной курицей. Мы ушли вдвоем!

Теперь мы жили в пещере у подножия Большого Кавказского хребта, близ Терека. Община быстро забыла о нас и постановила, что моя мать, еще вполне привлекательная женщина, может заново выйти замуж. Та с удовольствием подчинилась, соединив свою судьбу, как и многие крестьянки – лучше хороший родственник, чем плохой сосед, – с первым встречным. Меж тем мы с отцом питались подаянием: спускались в деревню и пели с протянутой рукой по часу в день, что приносило нам четыре хлебца, пару морковок и немало издевок. Остальное время мы проводили за чтением Торы, выделяя на сон всего лишь три часа. Мой отец был убежден, что всего одна фраза из Книги Чисел заключает в себе секрет вечной жизни: «Ангел Господень опять перешел и стал в тесном месте, где некуда своротить, ни направо, ни налево». Повторив ее бесчисленное множество раз, он смотрел на меня с лихорадочным блеском в глазах и говорил:

– Ангел впереди нас и ждет, чтобы мы приблизились. Он не собирается нас преследовать: узкая тропа ведет к нему и его мечу отмщения. Мечу отмщения в том смысле, что он отсекает все излишнее. Сын мой, мы должны сказать нашим душевным и телесным надобностям: это не я! Это не я мыслю, не я чувствую, не я желаю! Но точно так же не меня мыслят, не меня чувствуют, не меня желают! Я иду по узкой тропе отрицания, я не могу своротить ни направо, ни налево, не могу быть и не могу не быть. И все же есть нечто еще, чем я обязан пожертвовать в конце этого пути, подвергнуть ангельскому мечу, нечто, привязывающее меня к жизни и смерти. Но что это такое? Чего ангел не хочет мне оставить? Мы бредем вслепую! Что там, за пределами чистого рассудка? Может быть, ничего? Должны ли мы стремиться к ангелу? Как узнать об этом? Тодрос, давай помедитируем об этом еще немного, во сне!

И мы продолжали медитировать – среди удушающей летней жары, среди беспощадного зимнего холода; кожа наша прилипла к костям, так что мы напоминали мумий. И вдруг я осознал, что я выше отца и что мне вот-вот исполнилось восемьдесят… Анан, казалось, вернулся откуда-то издалека: он тряхнул своими длинными грязными космами и показал беззубые десны в гримасе, которая была жалкой тенью его прежней улыбки.

– Будем веселиться, Тодрос! Мы поедим по случаю твоего юбилея чего-нибудь сладенького! Ежевики! – Но отец, сейчас зима! Кусты дремлют под снегом! – Неназываемый (да будет Он благословен!) пробудит их от дремы!

Мы провели десятки лет, прославляя его, так что сегодня он может доставить нам эту маленькую радость. Ведь не просто так он щедро покрыл эти склоны кустами.

– Осторожно, отец, кое-где снег превратился в лед. Склоны могут быть скользкими! – Неназываемый (да будет Он благословен!) охранит меня! Но я не коза и не дикая собака, так что придется потратить время на подъем и спуск. А ты не теряй времени: дверь в небеса может открыться и тут же закрыться. Сосредоточенность, только сосредоточенность! Медитируй непрерывно!

Я следил за тем, как карабкается Анан, пока он не скрылся в тумане; и тогда, не шевеля ни единым мускулом тощего тела, не обращая внимания на холод, я сосредоточился на узкой тропе. Я не могу своротить ни вправо, ни влево, я не могу вернуться. Я – тот, кто мыслит, но кто мыслит меня? Я – сознание, сознание сознания, сознание сознания сознания… Я ушел в такие дали, я погрузился так глубоко в бездонную пропасть, я так напряг свое тело, запретив ему малейшее движение, вытянул из него столько энергии, чтобы затем сжечь ее в попытке дойти до корней мысли, что оно, бедное, не выдержало – и у меня пошла носом кровь.

Предельно сосредоточенный, я сперва не замечал этого, – однако влажная теплота распространялась по моей груди вниз и наконец, дошла до паха. Я открыл глаза, увидел красное пятно, в сердцевине моего мозга произошел ослепительный взрыв – и я все понял! Дверь – она открылась! В Книге Бытия, глава 2, стих 7, ясно сказано: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». Так и случилось! Тело привязывало мое сознание к своей жесткой форме, а бесформенная кровь показала мне истинный путь. Если жизнь, подлинная жизнь, – духовное, чистое божественное дыхание, изначальное сознание, – входила через нос, значит, и выйти она может точно так же!

Сначала я отбросил ощущения, связанные со ступнями, затем – с икрами, туловищем, руками и головой; я сконцентрировался на ноздрях, вскрыл свою генетическую память, дошел до Адама и пережил его восторг в тот момент, когда Неназываемый (да будет Он благословен!) приложил ему к ноздрям губы, сотворенные специально по этому случаю, и вдунул туда небывалое дыхание, достигшее каждой клеточки глиняного тела, вызвав в нем безмерное удовольствие существовать.

Кадр из фильма Алехандро Ходоровского «Крот»

А теперь я, божественное дыхание, отвергшее плотские оковы и пустившееся по течению, возвращаюсь к своим истокам! С силой боевого быка я вырвался из обеих ноздрей и осознал, что, подобно прозрачной амебе, витаю вне тела, будучи связан с ним лишь сияющей нитью. Впервые в жизни я испытал сладость быть самим собой, когда тебя не коверкают боль или страх. Как восхитительно не зависеть от других, быть невесомым, не подверженным действию голода, болезней, старости, смерти, существовать без повелителя, без формы, без выделений, без испражнений… Я начал плыть по десяти необычайным измерениям в желании достичь первомысли, начала и конца всего… Мой путь лежал через громадные спирали чистого света, через свернувшихся в кольца гигантских змей из холодного пламени, через реки любви, сверкающие потоки, берущие исток в колодце, укрытом бесчисленными покровами… Я чувствовал себя так изумительно, что решил углубиться в эти области, а серебристая нить, связывавшая меня с телом, все растягивалась… Я верил в Анана: он позаботится о моем бездыханном теле, будет годами терпеливо ждать моего возвращения. Как жестоко я заблуждался!

Мой отец добрался до вершины и отрыл из-под снега несколько горстей ежевики, но затем поскользнулся и упал в расселину. Там он лежал пять суток и выжил благодаря мерзлым ягодам, после чего пошел дождь, лед растаял и отец смог выбраться. Добравшись до нашей пещеры, он нашел кости с отметинами от зубов и окровавленный кусок кожи с волосами на нем – мои останки. По следам он понял, что меня сожрали медведи.

Вскоре серебристая нить, тянувшаяся из моего пупка, исчезла. Я почувствовал себя беззащитным, как черепаха без панциря. Мой восторг сменился тревогой. Я поспешно пересек все десять плоскостей лимбов и покинул ослепительное Междумирье, чтобы погрузиться в плотную темноту… Там был отец, безутешно рыдавший над моими останками. Я хотел прикоснуться к нему, поласкать и успокоить, но у меня больше не было рук. Не было и голоса – сказать, что я тут, ближе к отцу, чем всегда, ибо между нашими душами не стоит более преграда плоти. Однако Анан при помощи одного лишь разума смог постичь смысл моей трагической кончины. «Все сущее – только личины Неназываемого (да будет Он благословен!). Неназываемый (да будет Он благословен!) – беспредельный океан вечной радости; мой сын, сновидение, иллюзия, божественная искра, вернулся туда, где нет ни времени, ни пространства, чтобы раствориться в Первоначале, в чистом блаженстве, в беспрерывном экстазе». Мой отец также понимал, что умерший – он считал меня умершим, то есть превратившимся в ничто! – не подвержен страданиям. «Тодрос – больше не мыслящее существо, он не чувствует, его не чувствуют.

Ушедший больше не принадлежит к тем, которые страдают. Живой не страдает по умершему – он страдает по себе самому. Он думает, что понес потерю, а на самом деле ничего не терял, ибо ничего не имел. Он думает, что все идет не так, как надо, – а на самом деле, раз все идет так, значит, так надо. Мыслящее существо смертно, Неназываемый (да будет Он благословен!) непреходящ. Смерть – человеческая иллюзия». Но доводы, пусть даже самые верные, не могли умерить его скорбь. Отец чувствовал себя зеркалом, которое одним ударом – немыслимым, несправедливым, непоправимым ударом – разбили на тысячу осколков. Тело его терзала боль, как если бы медвежьи клыки вонзились в его собственную плоть. Он был не способен выйти за границы материи, и моя кончина открыла ему всю невыносимость участи смертных.

Как прекратить его бессмысленнее терзания? Как дать ему понять, что я здесь, что я готов войти внутрь его и сообщить ему свою жизненную энергию, неизрасходованную благодаря уничтожению моего тела? Однако Анан упорно считал, что для него больше нет утешения. Душа его превратилась в неприступную крепость, куда оно не могло проникнуть. «Сын мой, я столько всего связывал с тобой, я прозревал, как благодаря тебе путешествую в будущее – ты был моим бессмертием… Умирает дед, умирает отец, умирает сын, умирает внук, и в этом счастье, ибо одна смерть следует за другой, как установлено от сотворения мира. Но ты, Тодрос, ушел раньше меня. И я смотрю на солнце, подобно орлу без крыльев… Когда отец ест колючки, у сына кровоточат десны! Я оставил тебя медитировать в пещере; я соблазнился мыслью достать ягоды; я свел тебя с ума, обещая бессмертие; я, расхваливая вечную жизнь, привел тебя к потере жизни земной, короткой, но драгоценной – ведь только она дарована людям! Но разлучили нас медведи, помешав завершению Великого Делания! Проклятые хищники зимуют теперь в берлоге, переваривая твое священное тело! Нет, я не могу допустить, чтобы твоей могилой стало чрево этих тварей!

Анан издал крик, показавшийся мне бесконечным, собрал силы, сосредоточился на своих деснах и с фанатичным упорством трудно рожающей женщины заставил расти на них два новых ряда зубов – белых, острых, громадных зубов. Он спустился в селение и зашел в харчевню, излучая такой гнев, что никто не осмелился плюнуть ему в лицо, как обычно. Там он взял кухонный нож, а еще – лук и полный стрел колчан, которые висели в обеденном зале. Ему не стали мешать: на Кавказе считается, что сумасшедшие – наследники святого безумия Христа. «Бредет убогий – сойди с дороги!».

Полунагой, завернутый лишь в рваное одеяло, он углубился в леса, покрывающие склоны гиганта-Эльбруса. Никто не учил отца охотиться на медведей, но ненависть – лучший наставник. Не обращая внимания на дождь и туман, он двигался вперед, разглядывая разные испражнения: светлые и мягкие принадлежали людям; кирпичного цвета, жесткие – диким собакам; маленькие черные шарики – козам… и вот, наконец, темно-синие кучи, порывшись в которых, отец обнаружил плохо переваренные сливы: это оставили медведи! Проклятые разбойники все время едят, потому что со своим коротким кишечником они не способны переварить большую часть проглоченного. Эта тропа вела к местам, где кормились стопоходящие твари. Свидетельством тому были деревья с содранной корой и следами длинных когтей.

Отец пошел дальше – сердце его билось так, что, казалось, выскочит из груди. Мне захотелось крикнуть ему: «Хватит, Анан, убив животных, ты подпишешь себе приговор! И мне тоже – ведь я буду обречен вернуться в плотный мир! Дай мне уйти из него, прошу тебя». Прости медведей и прости себя самого, как я прощаю тебя! Но отец не мог меня слышать. Он сделал надрез у себя на ладони, чтобы натереть тело своей кровью – известно, что медведь чует запах падали за пятнадцать километров. Есть грузинская пословица: «Рыба плещется в реке: орел ее видит, олень слышит, медведь чует, а Бог любит». Отец взбирался по склону и бормотал: «Бог (да будет он проклят!) не любит ни рыбу, ни орла, ни оленя, ни медведя, – никого. Без всякой необходимости, без всякой потребности, безразличный ко всему, он создает нас и пожирает. Это злоупотребление могуществом – короткая жизнь, которую он дает нам, мечтая лишь развеять свою скуку!».

Как и ожидалось, в конце тропинки, близ скалы, стоял медведь и принюхивался с полуприкрытыми глазами. Росту он был громадного, необхватный и тяжелый, с когтями острыми, как клинки. Отец медленно вложил стрелу в лук и шаг за шагом, сантиметр за сантиметром, подошел к животному. Медведь с яростным ревом прижал уши, нанес громовый удар по дереву, открыл пасть, обнажив четыре бело-желтых кинжала и, истекая слюной, ринулся на отца. Тот, не выпуская оружия из рук, затряс ими и испустил вопль. Медведь остановился, упал, прокатился несколько метров по земле и побежал прочь, вплотную к гигантской скале. Отец устремился следом так быстро, как только мог, но тот был проворнее и вскоре исчез за поворотом. Кипя от ненависти, Анан пошел в обход скалы с натянутой тетивой, готовый выстрелить в любое мгновение. Я впал в отчаяние, так как понял медвежью уловку: обогнуть скалу и напасть на Анана сзади! Я полетел к отцу и начал подавать ему сигналы: посмотри назад, посмотри же!

Но тот, не в состоянии уловить мое присутствие, продолжал преследовать трусливого (как он думал) зверя. Меня объял страх: я не хотел, чтобы с отцом случилось худшее! Медведи сожрали мое тело, когда я уже покинул его и стал чисто духовной сущностью. Анан, напротив, оказался накрепко привязан к плоти, загрязнив свой ум ненавистью, страданием, низменными инстинктами. Он сам сделался почти животным. Минуя промежуточные стадии, он перейдет от состояния разумного существа к абсолютному Ничто: он умрет! Только те, чей дух нащупал дверь и проник, избавившись от плоти, в Междумирье, способны не умирать и познать все великолепие сияющего тела Того Самого (да будет Он благословен!). Не надеясь ни на что, обратившись в ослепляющий луч, движимый одним отчаянием, я бросился к медведю. О чудо: животное видело меня! Оно стало на задние лапы, издало металлический крик и закрыло глаза передними лапами, открыв свою грудь.

Отец полуобернулся и, не теряя ни секунды, выпустил стрелу, вонзившуюся в сердце гиганта. Тот упал в ежевичные заросли, словно сраженный молнией. Не замечая, что колючие заросли ранят его кожу, Анан, потрясая кухонным ножом, поспешил к своей жертве и сделал разрез от шеи до брюха. Погрузив дрожащие руки в дымящуюся рану, он порылся во внутренностях, но не нашел ни одной из моих костей. В отчаянии он вынул сердце хищника и разорвал его зубами. Что оставалось от моего отца? Куда делась его мудрость? Страдание, которое привело его к безумию, – что общего имело оно с любовью? Разве любовь – не то, что позволяет выйти за установленные пределы и возвести мост между земной жизнью и царством предков? Я был там, рядом с отцом, я проник в него, оказался в нем… но Анан, искалечив свою веру, стал теперь островом, дрейфующим в Ничто. Упрямо занимаясь поисками второго медведя, отец в начале лета наткнулся на благоуханную сосновую рощу у подножия Казбека. Закопав лук, стрелы, протертые до дыр сандалии и одеяло, он вымыл в ручье свой нож и вымылся сам, высох на солнце, натер тело сосновыми иголками и вымазал глиной свои длинные космы, бороду, волосы под мышками и на лобке. Затем, шагая на цыпочках, он принялся выслеживать свою добычу.

Время для него остановилось. Вечером тени деревьев удлинились и стали черными змеями заползать на горячие скалы. Оттуда доносилось хриплое дыхание и взвизгивание самки, испытывающей течку. Обжигая себе подошвы и ладони, Анан залез наверх и увидел на тенистой площадке прямо под собой громадного темно-синего медведя, который склонился над медведицей – такой крошечной, что видна была только острая морда между жирными передними лапами самца. Тот делал свое дело, двигаясь взад-вперед, с необычайной осторожностью, не столько напирая, сколько лаская. Губами, вытянутыми, словно хобот, он целовал голову своей почти невидимой подруги.

Отец выждал и, когда медведь заревел в ослеплении оргазма, прыгнул на него по-обезьяньи и вонзил нож в косматую шею по самую рукоятку. Колоссальная туша повалилась набок, увлекая за собой Анна, который сильно ударился о камни. Прежде чем отец успел подняться, на него кинулась, царапая и кусая, обнаженная женщина; от солнца ее прикрывала, вместо шляпы, медвежья голова.

Это грязное, мускулистое тело с остроконечными грудями, эта животная ярость, это лоно, истекающее медвежьим семенем, пробудили в моем отце головокружительное желание. Переплавив душевные муки в похоть, он притянул дикарку за шею, поставил ее на колени в лужу крови, рекой хлеставшей из медведя, окунул голову женщины в густую красную жидкость, и в порыве страсти и отвращения пронзил ее, едва не порвав все внутри, после чего на свет народился несчастный младенец по имени Тодрос, плод тщетного желания вернуть меня – отец забыл, что Неназываемый (да будет Он благословен!) никогда не повторяется и что каждое земное существо навсегда сохраняется во вселенской памяти, будучи единственным в своем роде и потому священным. После засухи – половодье! Я жалел отца, но в каком-то смысле и радовался за него. Анан нашел наконец способ избавиться от страдания, пусть и животный. В истерзанном женском лоне угасла его война с медведями. А потому я, отныне свободный, мог вернуться в Междумирье.

Перевод: Владимир Петров
Рассказ будет опубликован в 64-м номере «Митиного журнала». В нём так же будут представлены тексты Артура Аристакисяна, Ханса Хенни Янна, Джеймса Парди, Юлии Кисиной, Василия Ломакина, Бориса Виана, Марселя Жуандо и специальные разделы, посвященные Габриэль Витткоп и Освальдо Ламборгини.