По просьбе KINOTE к Рождеству Инна Кушнарева написала о своем любимом рождественском фильме - "Рождественской сказке" (Un conte de Noël) французского режиссера Арно Деплешена (Arnaud Desplechin).

Кадр из фильма "Рождественская сказка"

Несколько лет назад французам очень хотелось найти нового Трюффо, и им сделали Арно Деплешена. Который, конечно, вряд ли мог бы претендовать на место нового Годара, но не без того: Деплешен – изощренный формалист, который, оставаясь в рамках "психологического реализма", не пытается сделать форму прозрачной и незаметной, а наоборот. Начиная с "Моей сексуальной жизни, или как я сам с собой спорил" (Comment je me suis disputé... (ma vie sexuelle), 1996), он делает из вполне камерного сценарного материала многофигурные полотна, в которых с виртуозностью на грани избыточности оркеструет разнородные формальные приемы, отчего простые по сути своей истории наделяются почти монументальностью. Во всяком случае, это уж точно не то скромное, гладкое европейское кино без свойств, новое qualité française. Возможно, Деплешена привлекают лавры Ингмара Бергмана. В интервью он говорит, что на "Рождественскую сказку" повлияла ["Сарабанда"] (http://www.imdb.com/title/tt0299478/) Бергмана. Это, конечно, не Бергман-экстрим, а поздний, умиротворенный фильм, почти сказка. Сказки бывают моральными и календарными ("Моральные сказки" и "Сказки четырех времен года" Ромера). Фильм Деплешена сказка в квадрате – рождественская.

На рождество в Рубе льет дождь, ветер обрывает на опустевших улицах гирлянды электрических лампочек и раскачивает наряженные елки. Позднее, когда герои отправятся в местный кинотеатр, там будет висеть афиша "Нового света" Терренса Малика. Городок Рубе, по мысли режиссера, и есть такой новый, первозданный мир, nowhere. Звучит музыка Мендельсона – "Сказка в летнюю ночь", обещающая чудесное разрешение всех конфликтов. Вот в такую неуютную ночь в большом доме раздается звонок, и отец, ворча, отправляется отпирать: кого только может принести в такую погоду. Ну да, это блудный сын, несколько лет назад изгнанный из семьи.

Кадр из фильма "Рождественская сказка"

Итак, как положено в рождественской истории, перед нами, условно говоря, дисфункциональная семья Вийяр. Владелец небольшого ремесленного производства Авель-Абель, слушающий джаз с партитурой в руках (увы, недавно скончавшийся Жан-Поль Русийон/Jean-Paul Roussillon), и домашняя хозяйка, царственная Юнона-Жюнон (Катрин Денев). Еще у них была покойная бабушка – лесбиянка, писавшая школьные учебники. И все члены семьи играют на каком-нибудь музыкальном инструменте. Дочь Элизабет – драматург, блудный сын Анри влез в долги из-за театра. Приемный сын Симон – художник, а-ля индустриальный Брак. Вот такая интеллигентная семья.

Конфликт фильма и история семьи на самом деле вращается вокруг вопроса о донорстве. Сначала Жюнон и Абель родили Жозефа. Но Жозеф заболел, а рожденная после него Элизабет (Анн Консиньи/Anne Consigny) не смогла стать для него донором. И тогда Жюнон и Абель родили Анри (Матье Амальрик/Mathieu Amalric), так сказать, "на органы", как биологический материал для спасения Жозефа. Но и Анри оказался с ним биологически несовместим, и Жозеф умер в возрасте 6 лет. А Жюнон и Абель потом еще родили Ивана (Мелвиль Пупо/Melvil Poupaud), но это, видимо, уже чисто for fun, а не с биологической миссией.

Годы спустя у Жюнон диагностировали миелодисплазию, и теперь уже ей самой нужен донор костного мозга. Но ни примерная дочь Элизабет, ни Абель, ни другие правильные родственники и нейтральные анонимные доноры несовместимы с гордящейся редкостью своего генотипа Жюнон. А совместимыми оказываются Поль (Эмиль Берлинг/Emile Berling), сын Элизабет, подросток с суицидальными наклонностями. И тот самый Анри, изгой, вырожденец, изгнанный сестрой из семьи аж по специальному решению суда, которого мать называет mon petit juif, "мой маленький еврей". Еврей в семье. Сколько бы плаксивая и переполняемая рессантиментом Элизабет не ставила на собственного сына в этой игре за любовь матриарха Жюнон, у подростка слишком неустойчивая психика и донорство может его доконать. И тогда Жюнон придется привить себе эту "еврейскую" плоть сына.

Кадр из фильма "Рождественская сказка"

В подобном сценарии "примирение семьи" наступает либо после скандала, либо как в архетипической ["Осенней сонате"] (http://www.imdb.com/title/tt0077711/) Бергмана: сначала все полны энтузиазма и прекрасных намерений, потом наступает неизбежный момент истины и отрезвление. В фильме Деплешена с самого начала ни у кого нет особенных иллюзий, никто не пытается разыгрывать счастливое воссоединение семейства. Это условно дисфункциональная семья, поскольку именно так она и функционирует – через дисфункцию, сбой, сдвиг. Семейные связи не складываются привычным, линейным образом: дети любят родителей, родители любят детей (еще в этой цепочке должны где-то быть хомячки, как в известном анекдоте). Наоборот, здесь целая сеть смещенных, сдвинутых родственных аффектов и связей. Мать не любит сына, сын не любит мать. Хороший диалог где-то в середине фильма:

• Денев: Ты меня по-прежнему не любишь.
• Амальрик: Я тебя никогда не любил.
• Денев: Я тебя тоже никогда не любила.

Кадр из фильма "Рождественская сказка"

И все это затягиваясь одной на двоих сигаретой, непринужденно, без надрыва. Дальше следуют воспоминания Анри о том, что он любил свою мать только в три года. С тех пор – тотальная война. И он считает, что победил, потому что она больна, а он здоров, и это ей нужен его костный мозг. А она тут же парирует, что ее передергивает от мысли о том, что в ее тело попадет его телесная субстанция (действительно, чем не Бергман?).

Но продолжим. Сестра (Элизабет) ненавидит брата. Сын сестры (Поль) тяготится матерью и изо всех сил тянется к объекту всеобщей ненависти – дяде (Анри). Другой дядя (Иван) видит в невротическом племяннике свое продолжение, но ошибается. И обречен всего лишь быть отцом своим собственным детям, а в такой системе семейных отношений это как-то мелко. Тогда как мать его детей и невестка Жюнон (ее играет дочь Денев Кьяра Мастрояни) вроде бы и не мать, потому что поглощена вдруг открывшейся ей ошибкой в собственном выборе из трех братьев (Анри, Ивана и приемного Симона, семейные узы в этой санта-барбаре все больше запутываются). В общем, она выбрала не того, кто любил ее больше всех, и теперь должна хотя бы на вечер исправить свою ошибку.

Кадр из фильма "Рождественская сказка"

Еще один диалог:

• Симон: Я бы не принял спинной мозг от такого типа, как ты.
• Анри: А я бы тебе его и не предложил.

Это как генетические связи, когда генетическая совместимость непредсказуема и обладает своей собственной логикой, плюющей на логику здравого смысла. "Надо перейти от прерывного к непрерывному" - говорит муж Элизабет, Клод (Ипполит Жирардо/Hippolyte Girardot), принимая участие в самодеятельных семейных расчетах статистических шансов Жюнон на выживание после операции. Кстати, расчеты, расписанные на доске, были сделаны реальными математиками, лауреатами многих премий, Велделином Вернером (Weldelin Werner) и Седриком Виллани (Cedric Villani), оба из École Normale Supérieure. Это обязательный для Деплешена кивок в сторону этого дорогого ему учебного заведения.

Кадр из фильма "Рождественская сказка"

Еще один источник "Рождественской сказки" – книга, присланная отцу режиссера одним из ее авторов, "Пересадка, между биологией и психоанализом" Жака Ашера и Жан-Пьера Жуэ (Jacques Ascher, Jean-Pierre Jouet). В ней утверждается, что как ни одна другая пересадка органов, пересадка костного мозга может стать триггером психоза. И не только у реципиента и донора, но и в их семье (семьях), и даже у медперсонала. Такая уж это мистическая субстанция (пересадка в фильме показывается, кстати, достаточно детально). Из-за повышенного психогенного фона к таким операциям, оказывается, обязательно прикомандирован психиатр. Аллогенетическая пересадка биоматериала от родственников, так это называется, - крайнее решение при отсутствии других совместимых доноров. Получается что-то вроде легитимированного инцеста – прививка родственной плоти. Ситуация осложняется тем, что плоть эта может не прижиться и убить реципиента. Так возникает иллюзия, что семейная ненависть и неприязнь, пусть даже самые латентные, могут обратиться в плоть и стать орудием убийства матери, отца или ребенка (нужное подчеркнуть).

Кроме того, поскольку сама совместимость тканей непредсказуема, семейные привязанности, кровные узы, душевные связи получают неожиданную объективацию. Биология работает поверх морали, психологии, аффективности, лишая их имманентности, безжалостно определяя их извне. Совместимым может оказаться отнюдь не самый близкий и любящий из родственников. А самый любящий – не оказаться. Но кто самый любящий? Двигаясь к финальному катарсису самая зажатая и невротичная изо всех разношерстных детей Вийяр, Элизабет говорит своему психоаналитику, что ей кажется, что кто-то умер, но она не знает кто и кого хоронить, хотя это и не покойный Жозеф. Возможно, это Жюнон, которую Анри "не убил" в детстве…

Кадр из фильма "Рождественская сказка"

"Рождественская сказка" может показаться мрачноватым выбором для Рождества. Но на самом деле, несмотря на сюжетную посылку, это легкий и совершенно не истеричный фильм. С великолепной работой постоянного деплешеновского оператора Эрика Готье и роскошным сложным саундтреком, в котором с сумасшедшей скоростью сменяются обрывки жанров и стилей. И наконец, в фильме есть все обязательные атрибуты жанра – театр теней в начале фильма, елка, прелестные дети (сыновья Ивана), таинственный монстр Анатоль, якобы живущий в подвале дома, поход к рождественской мессе, застолье, во время которого герой Амальрика в лучших традициях почти что падает мордой в салат и даже фейерверки в саду. И еще есть персонаж Эмманюэль Дево, девушка со странным для русского слухом именем Фоня, "настоящая" еврейка (а не еврей в семье), приехавшая вместе с Анри-Амальриком. И просто самоустранившаяся в самый патетический момент, заявив что ее не волнуют чужие семейные проблемы и тем самым категорически отказавшись встраиваться в рождественский семейный симбиоз и всю эту запутанную сеть отношений. И это тоже хороший выход из ситуации.

Текст: Инна Кушнарева