С 8 декабря в Центральном доме художника начнется ретроспектива чешского мультипликатора Карела Земана (Karel Zeman), которую проводит Музей кино. По просьбе KINOTE Антон Свинаренко рассказал о творчестве режиссера.

Кадр из фильма "Барон Мюнхгаузен"

Гибридный двигатель Карела Земана, очевидно, преобразовывал в мультипликацию какое угодно топливо. Начинал он с кукол, в которых ценил непритязательную угловатость жестов, экспериментировал со стеклом, долго комбинировал живых актеров с гравюрами, а после болезни, едва не стоившей ему зрения, занялся картонными марионетками – как бы «двух-с-половиной-мерным» изображением, утолщенным рисунком. Его фокусничество в каком-то поверхностном смысле обратно фокусничеству Жоржа Мельеса, в одной иллюзии оживлявшего червовую даму; Земан вгоняет натуральное движение в плоскость, анимирует наоборот, поскольку над «летописью» и ее населением ставит «сказку», ее маневренный, но малодостоверный народец. Даже внезапно разбогатевший Синдбад нанимает для «постройки» корабля маляров, и те усердно елозят кистями по воздуху, будто бы зная о заданном уровне условности.

Кадр из фильма "Губительное изобретение"

Эта трюковая «верфь» – часть целого оборонного комплекса, с заводами по производству брик-а-брака, смеющимися цветками на вооружении и пропагандистской машиной, вещающей через раструб граммофона (граммофон, в свою очередь, установлен на Луне). В этой резервации, отчаянно партизанящей против всех колониалистов, раструб – а также шарниры, заклепки и, желательно, винты – имеется почти что на любом предмете. Стим- и дизельпанк, подцвеченные на манер немого кино, здесь прессуются с чешским кубизмом и французским импрессионизмом, все науки и ремесла здесь сплетены и синтезированы во имя общего противления. Здесь процветают культы судоходства и воздухоплавания, рукотворного самоделия и натурпродукта – чернила, к примеру, только осьминожьи, тяжелые мешки – только прямоходящие. Власть в земановской Икарии – Утопии, Нетинебудет и так далее – принадлежит мальчишескому пантеону: капитану Немо, барону Мюнхгаузену, Синдбаду-мореходу, Сирано, двум мушкетерам и тысяче чертей, – всем, чью негодность признала «летопись». А «сказка» переживает под их командованием блокаду и укрепляет кордоны, ведет Тридцатилетнюю войну и параллельно совершает Великие Географические Открытия.

Кадр из фильма "Клад Птичьего острова"

Детство Земан представляет не как период (достаточно взглянуть, насколько вольно он мешает его подпериоды и соответствующие фетиши), а как территорию – притом агрессивно заповедную. В пределах данной территории местному самоуправлению подчиняется, в частности, драматургия, и простое «раскукливание» сюжета – порождение «красивой» сцены сценой «некрасивой», явно вражеский закон – тут может продолжаться ad absurdum, потому как вся «красота» заключена в морфизме. Если дирижабль рухнет, нагрянут пираты, кончится сафари – посыплют динозавры; бабочка без труда обернется рыбой. Такое разворачивание, не зацикленное на окончательности и сохранности форм, кажется абсолютно логичным при беспрерывной смене атмосферных слоев и пластов земной коры, не говоря уж о художнических техниках. Фундаментальной ориентацией на воображение, только усиленной актерским присутствием в ассамбляже, Карел Земан, конечно, вкидывает взрослого зрителя в детскую зону – но это общее детство, детство вне личного опыта. Вместо интимного зазыва «в гостях у сказки», предпринимаемого, как правило, куда менее инфантильными авторами и с куда меньшим успехом, он на техничном, функциональном чешском – вспомните все эти «летадло» и «плавидло» – объясняет сказочные принципы, стоящую за чудом инженерную мысль. Согласившись с популярным мнением, будто Земан экранизировал не книги, а иллюстрации, понимаешь и то, что гравюры Доре или хотя бы оттиски из стандартного советского двенадцатитомника ему ближе, чем толстовские картинки к «Вокруг света за 80 дней», намалеванные для собственного потомства. Даже в полностью рисованном, якобы наивном «Ученике чародея» (Čarodějův učeň) дым и водяные брызги остаются фотографическими, а колдовство показано занятием трудоемким и состязательным, с массой интриг и без какого-либо избранничества.

Кадр из фильма "Сказка о Гонзике и Марженке"

С другой стороны, укоренение Земана в науке, его завороженность машиной, делающей машину, ничуть не противоречит порядкам вышеописанной одуванчиковой винокурни и прилагающейся к ней военщины: его наука основана на доверчивом восторге перед миром. Из всех ученых Земан больше всего похож на обожавших Жюля Верна Менделеева и Циолковского, из всех лабораторных глаголов ему, прежде всего, приличествует глагол «химичить», а из изданий – даже не столько «Юный техник», сколько журнал «Трамвай». Сквозь унифицированное ребячество этих мультфильмов, кстати, с особенной легкостью проступают робко психоделические, «трамвайные», «бронзово-птичьи» дерзания советских школяров, плененных описаниями термитников из «Пятнадцатилетнего капитана». Советский школяр, вернувшись с «киноутренника» ЧССР, где Гурвинек соседствовал с муравьем Фердой и Кротом, мог впервые обратить внимание на «искрящий» свитер и, обдумывая свежие жюль-верновские слова вроде «водоизмещения» и «обсерватории», лечь спать, чтоб смотреть свои бибигоново-брундуляцкие сны. Этот сумбур первых путешествий и запечатляет Mystimation (реальный заголовок с американской афиши) Земана; эти прозрения он и равняет с обнаружением невидимой планеты Нептун и максвелловскими электромагнитными предсказаниями. В «Гонзике и Марженке» (Pohádka o Honzíkovi a Mařence) за судьбу человека отвечали три гнома: добрый, злой и эдакий пытливо-веселый. Пока первый помогал с транспортом, а второй отвлекал врагов, третий за происходящим наблюдал и, при крайней необходимости, палил из рогатки. Подобный армейский дух – ночь простоять, день продержаться – воспитывает и сам Карел Земан. Ночь, разумеется, длинна, да сказка длиннее.

Текст: Антон Свинаренко